Абиссинец 1889. Том 4 (СИ)

— Промокли мы с Семеном в тайге. Простыл, наверное.
— Какой Семен? Бирюков, что ли? — Акулина Никитична быстро перекрестилась. — Стой смирно и рубаху подними.
— Зачем?
— Подымай, кому сказала!
Я поднял исподнюю рубаху. На груди, животе и боках проступили красные зудящие пятна. Некоторые уже сливались. Я почесал бок, но Никитична шлепнула меня по руке.
Старушка нахмурилась.
  
— Поля! Степан! Вставайте! — крикнула она.
Вскоре из своей комнаты выбежали крестный с теткой Полей.
— Матушка, что такое стряслось?!
Акулина Никитична поставила лампу и принялась крестить меня дрожащей рукой.
— Тиф, похоже, у нашего Андрюшеньки!
  
Глава 13. Дорожный оберег
 
Окрик Акулины Никитичны всполошил весь дом. Проснулась Татьянка, вскоре послышался голос Олега. Пелагея Александровна перекрестилась и шагнула ко мне, но Степан Анисимович остановил ее.
— Назад, Поля! Татьянку уведи. Матушка, и вы ступайте. Никому к Андрею не подходить.
— Степа, да как же его одного-то оставить? — запричитала Акулина Никитична. — Он же горит весь!
— Не одного. Я останусь. Олег!
Брат показался в дверях, торопливо натягивая штаны.
— Слушаю, батя.
— Бегом за Юдинцевым. Скажешь: жар, сыпь, рвота и понос. Возможно, тиф. Пусть берет все потребное. Сам к больному близко не лезь.
Олег кивнул.
— Сделаю.
— После Юдинцева беги к атаману. Скажи: выставить караул у нашей калитки и никого к нам не впускать. Не шутки, не дай Бог и вправду тиф.
Пелагея Александровна увела Татьянку. Акулина Никитична уходить не желала, но крестный почти силой выпроводил ее за дверь.
— Матушка, приготовьте отдельную посуду: кружку, ложку и миску. Белье голыми руками не трогать. Окно отворите.
— Простынет же!
— Хуже уже не будет, делайте, что велено.
Меня снова скрутило. Я согнулся пополам и стиснул зубы, стараясь не застонать.
Степан Анисимович помог мне добраться до постели.
— Терпи, Андрей, доктор скоро уж будет.
Хлопнула калитка. Послышались торопливые шаги и встревоженный голос.
В горницу заглянул мальчишка от Макара Остапенко.
— Степан Анисимович! Бирюкову совсем худо. Всю ночь живот крутило, рвало, а теперь пятнами пошел. Макар Евсеевич спрашивает, что делать.
Крестный посмотрел на меня, потом на посыльного.
— Близко к Семену не подходить. Выделить ему отдельную комнату и посуду. Окна открыть, проветрить. Юдинцев сперва сюда придет, потом к вам. И передай Остапенко: никого со двора не выпускать.
— Понял, передам слово в слово, — сказал посыльный и убежал.
Я лежал, обливаясь потом. Если это и вправду тиф, заразить я вполне мог весь дом. Да и к Саше сегодня ходил, и еще Бог знает с кем пересекался.
Роман Васильевич появился через четверть часа. Увидев его, я бы рассмеялся, кабы имел на то силы. Вид у эскулапа был тот еще: поверх одежды плотный халат, подпоясанный бечевой, на груди навощенный передник. Рот и нос закрывала сложенная в несколько слоев марлевая повязка. В одной руке он держал саквояж, в другой — жестяной распылитель с длинным носиком. Следом Олег тащил медный таз, свернутые тряпки и мешок для белья.
— Все из горницы, кроме Степана Анисимовича, — с порога распорядился Юдинцев. — Дверь закрыть и никого не впускать.
Он расстелил на полу большую простыню и поставил на нее таз.
— Слушайте внимательно. Больного в баню не таскать. Водкой не поить и не растирать. Сильно не кутать. Белье складывать щипцами в мешок, потом кипятить не меньше получаса. Посуду обваривать. Выгребную яму присыпать золой и известью. Есть известь?
— В сарае мешок стоит, — ответил крестный.
— Пусть Олег займется. И руки всем мыть карболовым раствором. Тиф — дело серьезное.
Из саквояжа Роман Васильевич достал термометр, склянки с карболкой и сулемой, чистую корпию, щипцы и деревянный стетоскоп. Обтер руки раствором, подошел ко мне и принялся за осмотр.
Температура оказалась высокой. Он ощупал живот, осмотрел язык, горло, глаза и сыпь. Несколько раз переспросил, не путается ли сознание, не болит ли голова и не мерещится ли чего.
— Голова тяжелая, — прохрипел я. — Но вас пока узнаю.
— Жар когда появился?
— С вечера. Сперва будто жарче обычного стало.
— Это уже хорошо. Сыпь больно рано появилась, да и живот крутит сильнее, чем при обычном сыпном тифе. Но раньше времени радоваться не станем.
— Что думаешь, Роман? — спросил Степан Анисимович.
— Надо увидеть второго больного. Карантин пока держим строго. Если настоящий тиф, скоро станет видно.
Юдинцев обрызгал из распылителя передник и сапоги, завернул использованную корпию и направился к двери.
— Я к Бирюкову, а вы, Степан Анисимович, следите, чтобы Андрей пил теплую воду понемногу, по нескольку глотков. Если опять вырвет, позовете.
Юдинцев вернулся на следующий день ближе к полудню, с озадаченным видом.
— Странная у вас болезнь, — сказал он, снимая очки и протирая их чистой тряпицей. — Слишком уж одинаково вы ею болеете.
— В каком смысле? — спросил крестный.
— Началось в одно время. У обоих сперва горло, насморк, озноб, потом живот и сыпь. Сознание ясное, пульс тоже. При тифе пятна так быстро не выскакивают, да и желудок обычно не выворачивает, как у вас.
Он придвинул табурет к кровати.
— Андрей, теперь рассказывай все. Что вы с Бирюковым вместе ели и пили?
— Обычное: мясо, рыбу, кашу и чай.
— После возвращения?
— Я ел дома, Семен — на своем постое.
— Больше ничего?
Я замялся.
— Ну?
— Пасса дал настойку элеутерококка. Мы выпили по нескольку капель, как велел.
— Все? Мне что, из тебя каждое слово щипцами тянуть?
Отпираться смысла не было.
— Ягоды амурского бархата.
— Сколько?
— Илька велел по одной.
— Я спрашиваю, сколько съели вы.
— Я пять. Семен шесть.
Роман Васильевич молча смотрел на меня. Потом медленно снял повязку с лица.
— Пять и шесть?
— Хворь уже подступала, вот мы и решили: лекарства надо побольше.
— Кто хоть додумался до такого?
— Семен.
— А ты, стало быть, башкой думать не захотел и повторил по-братски?
— Да как-то в тот миг доводы его показались разумными.
— Где те ягоды сейчас? — спросил Юдинцев.
Степан Анисимович достал ягоды из ранца. Фельдшер взял одну щипцами, понюхал, разломил ножом и осторожно коснулся языком.
— Амурский бархат. Точно.
Он сел на табурет и потер переносицу.
— В малом количестве их используют как лекарство. Но вы сожрали в пять раз больше, вот и получили рвоту, понос, сердцебиение и пятна на коже. А простудную горячку подхватили в тайге, когда весь день ходили мокрыми.
Юдинцев поднялся.
— Значит так: тифа у вас нет. Дурная голова ногам покоя не дает, да еще простуда до кучи. Вот и все.
В сенях кто-то облегченно ахнул, видать, женщины подслушивали у двери.
— Только карантин пока не снимаю, — добавил Юдинцев. — Еще сутки наблюдаем. Ежели новых признаков не появится и сыпь начнет бледнеть, тогда скажу окончательно.
Степан Анисимович посмотрел на меня.
— Пять ягод, значит?
Я лишь пожал плечами.
— Выздоровеешь, поговорим с тобой.
К следующему утру стало ясно: тифа у нас нет.
Сыпь побледнела, живот понемногу успокоился. Зато простуда разошлась по Лончаково, как пожар по сухой траве. Видать, не мы одни застудились.
Сначала слег Парамон. Потом захворали несколько парней из нашей учебной команды, двое кубанцев и Татьянка. Следом закашляла Пелагея Александровна, через день простуда свалила Олега. Последним сдался Степан Анисимович, хотя еще два дня уверял, будто в горле першит от табачного дыма.
  
Курень Кравцовых превратился в лазарет.
Только Акулина Никитична держалась. Старушка ходила от постели к постели, носила отвары, раздавала распоряжения и все время спорила с Юдинцевым о лечении.