Абиссинец 1889. Том 4 (СИ)
— Неважно. Я к Саше вообще-то, а ты здесь обожди.
Я поднялся на крыльцо и постучал. Из сеней донеслись легкие шаги. Дверь открыла Саша и, увидев меня, улыбнулась.
— Здорово дневал, Андрей! Куда ты пропал?
— Слава Богу, Саша.
Почти двое суток не виделись, а казалось, прошла целая неделя.
— Так и будешь на пороге стоять? — спросила она.
— Да вот на тебя гляжу.
Саша чуть покраснела и отвела глаза.
— Насмотрелся?
— Нет еще.
— Заходи, а не то дом выстудишь.
Я шагнул в сени, прикрыл дверь и, убедившись, что баба Серафима не показывается, осторожно взял Сашу за руку.
— Я скучал, — признался я.
Она перестала улыбаться и посмотрела мне прямо в глаза.
— Всего два дня прошло.
— Почти два дня.
— Ах, почти… Тогда дело серьезное.
Но руку она не отняла. Напротив, легонько сжала мои пальцы.
— Я тоже скучала, — сказала она тише. — Думала, когда ты вернешься.
— Я бы раньше пришел, да дел навалилось.
Несколько мгновений мы так и стояли в полутемных сенях. Потом Саша спохватилась, высвободила руку и кивнула на дверь горницы:
— Идем. Я тебе кое-что покажу.
На столе лежал готовый пятнистый комплект: куртка и шаровары, а рядом с ними съемный капюшон и широкий пояс.
— Вчера поздно вечером закончила, — сказала она. — Хотела сегодня передать, да ты сам явился. Давай примеряй.
Я снял чекмень и прямо в горнице надел обнову поверх рубахи. Поднял руки, присел, вытянул их вперед. Куртка нигде не тянула и не стесняла движений.
Съемный капюшон крепился на пуговицах. Его можно было снять, свернуть и убрать в карман или ранец. Шаровары получились свободными, с накладками на коленях.
Саша обошла меня, одернула куртку на спине и поправила ворот.
— Руки еще раз подними.
Я послушался.
Она внимательно оглядела складки под мышками и потянула ткань у плеча.
— Не жмет?
— Нет.
— А здесь?
— Тоже нет.
— Сядь на корточки, — распорядилась Саша. — Теперь встань и подними ногу.
Я поднял колено почти до груди.
— Да не так высоко! — рассмеялась она. — Ты же не плясать собрался.
— Капюшон надень, надо проверить, хорошо ли видно тебе в нем.
Я застегнул роговые пуговицы и натянул капюшон. Саша отошла на шаг, прищурилась, потом поправила край у виска.
— Поверни голову.
Я повернул сначала вправо, затем влево.
— Ну как? — спросил я.
— Страшилище лесное, — объявила она. — Увидишь такое ночью — сам убежишь.
Дверь отворилась, и в горницу вошла баба Серафима.
В полутьме она увидела пятнистую фигуру в капюшоне и отшатнулась, торопливо перекрестившись:
— Свят, свят, свят! Неужто лешак?
Саша звонко рассмеялась:
— Не бойтесь, бабушка. Это Андрей к колядкам готовится.
— До колядок еще далеко, а он уже пугать вздумал, — проворчала Серафима. — Сымай, не то у старухи сердце екнет.
Саша тем временем достала из сундука другой сверток.
— Я тут подумала: через две седмицы тайгу снегом накроет, и вся твоя задумка до мая пролежит. Вот я и сшила кое-что для зимы.
Она развернула сверток.
— Вот, посмотри.
На стол легла свободная белая верхняя рубаха с капюшоном, широкие белые чехлы на ноги и полосы ткани для обмотки оружия. Все покрывали неровные грязно-серые пятна.
— Если сделать только белое, на снегу все равно будет хорошо видно, — пояснила Саша. — Потому я добавила серые пятна, как в той твоей придумке. — Она махнула на пятнистые куртку и шаровары. — А это надевать надо поверх полушубка.
— Хорошо придумала.
Саша отложила белую справу и прищурилась:
— А зимой ты в чем ходить собрался?
— Крестный шинель обещал, башлык у меня есть.
Она покачала головой:
— Если в тайгу пойдешь, околеешь разом. Зимы у нас не чета кубанским, еще успеешь понять. Нужны короткий овчинный полушубок, меховые чулки, шерстяные чесанки, меховые рукавицы, камусные торбаза и снегоступы.
— Сговорились вы все, что ли? Албазов мне про то же самое талдычил.
— Просто ты еще зиму нашу не знаешь. А на дедовом выселке остались старые снегоступы, меховые чулки, камусные торбаза, выделанные изюбрьи и оленьи шкуры. Ровдуга тоже должна быть.
— Давай сходим на выселок и заберем дедовы вещи. Глядишь, что-то подойдет. Обносишь, а не подойдет — перешить дело нехитрое. Для нового полушубка понадобится четыре-пять хороших овчин, сукно сверху и мех на воротник. Но сама я такое еще не шила, надо посоветоваться.
Я хотел ответить, но чихнул. Саша сразу приложила ладонь к моему лбу.
— Горячий, что ли?
— Нет, нормально. В тайге просто промок малость.
— Тогда ступай домой и отогрейся как следует, — велела она. — А то и вправду разболеешься.
Я оделся и у двери на мгновение задержал ее руку в своей.
— До завтра, Саша.
— До завтра, гляди не простудись.
Во дворе меня дожидался Рыжий. По дороге домой я понял, что дело и вправду худо. Знобило все сильнее, голова стала тяжелой, в горле першило. Целый день в мокром чекмене даром не прошел. Да и друг выглядел не лучше.
— Кажись, хворь подступает, — заключил он. — Давно меня эта зараза не брала, уж и не помню.
— Угу.
— У тебя снадобье Пассы при себе?
— Дома в ранце лежит.
Мы зашли к Кравцовым. Сема отговорился и остался в сенях, мол чтобы не разносить заразу, а я достал из ранца склянку и мешочек.
Налил в кружку воды и накапал настойки, как объяснял Илька. Половину выпил сам, вторую отдал Семену. Минут через десять в голове немного прояснилось.
— Гляди-ка, Андрюха, хорошее зелье. Горькое больно, правда, — сказал Рыжий. — Теперь ягоды давай.
Я развязал мешочек и высыпал на ладонь несколько сушеных плодов.
— Илька говорил, амурского бархата по одной ягоде жевать надо.
— По одной — здоровому, — рассудительно сказал Семен. — А нас хворь уже одолеть пытается, значит, лекарству надо силы прибавить.
— У тебя, Сема, арифметика как у коновала.
— Хочешь дальше хворать — ешь одну. А мне вот это все, — он неопределенно покрутил рукой в воздухе, — не уперлось. — Семен забросил в рот сразу шесть ягод.
— Да погоди ты! — не успел я его остановить.
Рыжий морщился, но уже жевал. Я тоже решил не отставать, приняв его доводы за разумные, правда, взял только пять ягод.
Они оказались мерзкими: горькими, маслянистыми, с неприятным смолистым привкусом. Я с трудом проглотил их и запил водой.
— Чем лекарство гаже, тем лучше помогает, — уверенно заявил Рыжий. — Так мне бабка сказывала.
Семен ушел на свой постой на Кубанской, а я, чувствуя нарастающий озноб, отправился в постель.
Ночью меня разбудила боль. Живот свело так, что терпеть мочи не было. Я подтянул колени к груди, глубоко вздохнул, но не попустило.
Боль усиливалась, к горлу подступила тошнота. Пришлось вскочить, кое-как натянуть сапоги и бежать до ветру.
На улице было холодно, землю прихватило морозцем. Я кое-как добрался до нужника, стараясь не поскользнуться.
Вернувшись в дом, выпил воды и снова лег. Меня затрясло от озноба, зубы застучали, лоб горел. Через четверть часа живот, как назло, скрутило снова.
В этот раз добавилась рвота. Меня выворачивало до тех пор, пока в желудке ничего не осталось.
Я умылся ледяной водой и, шатаясь, вернулся к постели. Голова кружилась, перед глазами плавали темные пятна. Кожа на груди и боках зачесалась. Когда прихватило в третий раз, я бросился во двор и по дороге сшиб лавку. Видать, этим всех и разбудил.
На обратном пути в сенях меня встретила Акулина Никитична. Поверх ночной рубахи она накинула теплый платок, в руке держала зажженную керосиновую лампу.
— Андрей? Ты чего это среди ночи до ветру бегаешь?
— Живот прихватило, бабушка. Видать, съел чего не того.
— А ну поди-ка сюда, касатик.
Она подвела меня к свету, положила сухую ладонь на лоб и испуганно отдернула.
— Господи помилуй… Да ты горишь!