Абиссинец 1889. Том 4 (СИ)
— Предлагаю так, — сказал Овсянников. — До весны ваши семьи останутся на заимке у нижней протоки под защитой станицы. Мужчины наймутся на общественные работы, а позже — на строительство железной дороги. Наши законы вы знать должны. Если будет воровство, драки или, не дай Бог, связь с хунхузами, отвечать станете по всей строгости.
— Хорошо, — осторожно произнес Ли. — Наши люди работать будут и законы тоже блюсти.
— Это еще не все. Из окружного правления пришел ответ.
Ли насторожился.
— В общем, так. Если семьи намерены остаться здесь насовсем, мужчины должны перейти в российское подданство. Кроме того, вам придется принять православную веру.
Ли долго молчал, словно не сразу понял последние слова.
— Всем русскую веру принять?
— Всем, кто хочет поселиться под защитой казачьей станицы, — подтвердил Овсянников. — На первое время мы дадим вам кров и защиту, не бросим на расправу хунхузов. Но окружное правление не дозволяет постоянно держать здесь поселение инородцев. Хорошенько подумайте и за зиму решите.
Ли опустил взгляд.
— У нас старики есть. Они предкам поклоняются. Если принять вашу веру, скажут: Ли забыл отца, деда, весь род.
— От памяти о предках отрекаться никто не требует, — вмешался Кравцов. — Но крещение принять придется. Иначе обращайтесь в Хабаровку, чтобы вам выделили другое место для поселения, подальше от границы.
— А наши имена?
— При крещении получите христианские имена, — ответил Овсянников. — Меж собой можете по-прежнему звать друг друга привычно, но в метрические книги вас запишут по-русски.
— Если мы креститься, казаками станем? — поднял голову Ли.
— Нет, — сказал атаман. — Крещение и подданство не делают казаком.
— Хунхузы придут — казаки защищать будут?
— Если примете условия и подданство нашего царя-батюшки, будете под нашей ответственностью.
Ли снова замолчал.
— Я один решить не могу, — наконец сказал он. — Надо говорить со стариками. С каждой семьей отдельно.
— Разумеется. Насильно крестить вас никто не собирается, и дело это нескорое. Но торга здесь не будет. Так своим и передай.
— Сколько времени думать?
— До конца недели расскажи, что думают люди. Окончательное решение примете за зиму. В любом случае перезимовать здесь можете. Если решитесь креститься, подготовку начнем заранее.
— Я передам. — Ли медленно поднялся и поклонился. — Буду говорить с людьми.
Он вышел. Когда дверь закрылась, крестный заметил:
— Не все согласятся.
— Знаю, — ответил Овсянников.
Он убрал письмо обратно в папку.
— Ладно, с этим пока все. Албазов, Громов и Бирюков задержитесь.
Он повел нас в соседнее помещение. У стены в стойках стояли винтовки, на полках лежали револьверы, коробки с патронами и разобранные замки. На длинном столе отдельно разложили ту часть захваченного оружия, которая попала в опись.
Овсянников придвинул мне тетрадь.
— Андрей, бери перо. Перепишешь оружие, потом отметишь, кому что пойдет. Пока я не проверю, ничего не брать.
Я устроился с краю и раскрыл тетрадь.
Атаман принялся перебирать трофеи. Каждый ствол осматривал сам, иногда передавал Денису Палычу на проверку. Негодное оружие сразу откладывал, исправное распределял с учетом оценки.
— Бирюкову, — сказал Овсянников, откладывая револьвер. — Американский «Кольт Лайтнинг» образца семьдесят седьмого года, тридцать восьмого калибра. К нему две коробки патронов.
Следом он поднял ружье со скобой под ствольной коробкой.
— Это Албазову. Американский «Винчестер» образца тысяча восемьсот восемьдесят седьмого года, двенадцатого калибра. К нему двадцать пять патронов и ремень с патронташем.
Семен проводил ружье таким взглядом, что Денис Палыч улыбнулся.
Мне достались коробка патронов к «Смит-Вессону», добротный подсумок, небольшой охотничий нож и восемь рублей серебром.
Я перечитал записи. Атаман сверил их с разложенными долями и кивнул:
— Все верно, забирайте.
Мы разобрали оружие и припасы, после чего вышли в коридор. Овсянников осмотрел помещение, запер дверь и убрал ключ в карман.
Мы вернулись в кабинет. Я сел разбирать бумаги, Овсянников вышел по своим делам, а Денис Палыч положил полученный «Винчестер» на лавку. Рыжий несколько раз покосился на него и наконец не выдержал:
— Денис Палыч, дай хоть поглядеть.
— Ну погляди, коли неймется. Двенадцатый калибр, трубчатый магазин, перезаряжается скобой. Порох дымный правда, но на коротке и на охоте вещь отменная.
Семен проверил патронник и магазин, убедился, что разряжено, и несколько раз осторожно передернул скобу.
— Вот это машинка!
Он прижал приклад к плечу, направив ствол в пустой угол под потолком.
— Сколько в магазине?
— Пять патронов, если гильзы обычной длины.
— Хорош! — Семен неохотно вернул ружье и достал из кобуры свой новый трофей.
— А этот «Кольт», стало быть, редкий?
Денис Палыч взял револьвер и внимательно осмотрел.
— «Кольт Лайтнинг» образца семьдесят седьмого года. Тридцать восьмой калибр, двойного действия. Вещь компактная и дорогая. Только механизм больно капризный.
Он проверил ход курка и проворот барабана. Рыжий покосился на лежавший рядом «Винчестер».
— Денис Палыч, а давай махнемся?
— С чего вдруг?
— Я тебе «Кольт» и двенадцать рублей серебром, а ты мне «Винчестер», двадцать пять патронов да ремень с патронташем.
Албазов снова осмотрел револьвер, теперь уже придирчивее.
— Ловко придумал. Самую лучшую вещь из моей доли забрать хочешь. Пружины у этого «Лайтнинга» тонкие, будто часовые: чуть грязь попадет — заклинит.
— Зато такого «Кольта» во всем округе второго не сыщешь. Механизм почистишь, подладишь — у тебя руки золотые. А этот ствол, поди, не единственный.
Коллекционер в Албазове явно начал брать верх.
— Змей ты, Бирюков.
— Значит, по рукам?
— Двенадцать рублей мало. Пятнадцать.
— За пятнадцать еще патронов добавишь.
— Обойдешься.
— Тринадцать рублей?
— Четырнадцать — и больше не торгуюсь.
Семен еще раз взял «Винчестер», приложился к прикладу и сдался:
— Добре, четырнадцать, по рукам, — улыбнулся Рыжий и начал отсчитывать серебро.
— Андрей, ты там отметь, что мы поменялись, — сказал Денис Палыч. — Чтобы в описи путаницы не вышло.
Я подвинул к себе тетрадь.
— «Кольт» с двумя коробками патронов отошел Албазову. «Винчестер», двадцать пять патронов и патронташ — Бирюкову. Доплата четырнадцать рублей серебром. Верно?
— Верно, — подтвердил Албазов.
— Чистый грабеж, — вздохнул Семен, прижимая ружье к груди. — Но уговор есть уговор.
Я внес изменения и дал обоим расписаться. Рыжий расплылся в счастливой улыбке и снова принялся разглядывать теперь уже свой «Винчестер».
— Пойдем, Сема, — сказал я. — Кажись, все сделано.
— Погоди ты. Я ж еще ремень не примерил.
Вечером я направился к Саше. Семен увязался следом. У калитки нас встретила Анна Григорьевна.
Рыжий поздоровался сдержанно:
— Здорово были, Анна Григорьевна.
Ни усов веером, ни поклонов до земли, ни комплиментов. Нюрка даже немного растерялась.
— И тебе не хворать, Семен.
Она постояла секунду, а затем ушла в дом.
Я посмотрел на Рыжего:
— Ты чего это с Нюркой так?
— Тактика, Андрюха. Молодой ты еще, ничего не понимаешь в этих делах. Пущай сама думает, отчего я вдруг угомонился. Ишь, цаца станичная. И не такие крепости брали.
— Может, тебе Сайна больше по нраву пришлась?
— Сайна хороша, — вздохнул он. — Девка пригожая, глаза какие… Только Анна Григорьевна — случай особый. Таких трофеев у меня еще не бывало.
— Ты бы потише с «трофеем». Ежели Нюрка услышит, оглоблей по хребту перетянет.
— Как говорил наш Александр Сергеевич: чем меньше за девушкой ухлестываем, тем быстрее под венец поведем.
— Эка ты «Евгения Онегина» коверкаешь.
— Кого?