Абиссинец 1889. Том 4 (СИ)

— Слишком много разговариваешь и не с теми, — отрезал Моренченко.
— А тебе какая печаль? Анна Григорьевна сама решит, с кем ей говорить.
Моренченко шагнул ближе.
— Я тебе объясню, какая.
Я встал между ними.
— Саня, охолони. Сема, и ты не лезь.
— Андрей, не вмешивайся, — процедил Моренченко. — Мы по-взрослому разберемся.
— С одной рукой? — спросил Рыжий. — Ты сперва плечо вылечи.
  
— Мне и одной достанет.
Нюрка уперла руки в бока.
— Слушайте сюда, оба два. Я не корова на ярмарке, чтобы из-за меня рогами мериться. Ты, Саша, мне пока ни сват, ни муж. А ты, рыжий, только приехал и уже больно голосист. Еще раз устроите такое — обоих разом погоню. И неважно, кто начнет свару.
Она развернулась и ушла к столам.
— Хороша… — тихо процедил Рыжий, провожая ее взглядом.
Это стало последней каплей. Моренченко шагнул первым. Здоровая рука пошла тяжелым крюком в голову. Семен чуть развернулся боком, пропустил кулак мимо и коротко ударил в ответ. 
Удар пришелся Моренченко в скулу. Тот качнулся, но устоял. Он был тяжелее Семена почти на полпуда. С ходу навалился всей массой, сгреб Рыжего за пояс и потащил в грязь.
Оба заскользили на раскисшей земле.
Семен попытался вывернуться, но Саня держал крепко. Рыжий ткнул его под ребра. Моренченко хекнул и в ответ боднул лбом.
Губа Семена лопнула, по подбородку потекла кровь.
— Ах ты ж… — выдохнул Рыжий.
Он зацепил Сашкину ногу и рванул на себя. Моренченко повалился, но противника не выпустил. Оба сцепились, словно дворовые псы.
— Отставить! — заорал я, вклиниваясь между ними. — Охолоните, дурни!
Мне тут же прилетело локтем в грудь. От кого именно, я не разобрал.
Подоспел Прохор. Он навалился на Моренченко со спины и ухватил за пояс. С другой стороны Семена обхватил Сашка Меренский.
— Саня, пусти! Плечо совсем угробишь, дурак! — кричал Прохор.
— Уймитесь, мать вашу! — надрывался Меренский. — Чего вы как петухи?!
Рыжий пытался достать Моренченко ногой. Тот рвался вперед, не обращая внимания на боль в плече.
Нюрка стояла рядом, побелев от ярости.
— Я вам сейчас обоим покажу! Совсем сдурели?!
— Овсянников идет! И Эпов с ним! — донеслось сбоку.
От накрытых столов к нам направлялись Глеб Маркелович и Петр Петрович. Рядом шагал крестный.
— Сейчас оба в холодную угодите, — прошипел я. — А ты, Саня, еще и с перевязанным плечом. Заканчивайте!
Упоминание холодной подействовало. Моренченко перестал вырываться. Семен сплюнул кровь в грязь и вытер губу ладонью.
Прохор отступил от Сашки, Меренский отпустил Рыжего.
Когда подошло начальство, мы уже разняли обоих.
Овсянников остановился перед нами. Сначала посмотрел на разбитую губу Семена, потом на перепачканного Моренченко.
— Что здесь происходит?
Моренченко сообразил первым. Он расплылся в улыбке, шагнул к Рыжему и с силой хлопнул того по спине. Семен едва устоял.
— Победу после килы отмечаем, Глеб Маркелович! У нас на Кубани так заведено. Хорошо Семен сыграл, чертяка!
Рыжий опешил лишь на миг. Потом тоже оскалился окровавленными зубами и от души хлопнул Моренченко по больному плечу.
Саня стиснул зубы, но не издал ни звука.
— И ты молодец, братец! — громко сказал Семен. — Уважил!
Эпов оглядел обоих, затем посмотрел на вытоптанную грязь.
— Странный у вас обычай.
— Как уж есть, Петр Петрович, — невозмутимо ответил Моренченко.
Степан Анисимович кашлянул в кулак, пряча усмешку.
— С таким празднованием вы друг друга покалечите, — без улыбки сказал Овсянников. — Особливо ты, Моренченко. У тебя и без того плечо перевязано.
— Виноват, Глеб Маркелович. Перестарался малость.
— Глядите у меня.
Овсянников повернулся к Эпову:
— Пойдемте, Петр Петрович.
— Думаете, поверил? — спросил Прохор, когда начальство отошло.
— Ни единому слову, — ответил крестный. — При Петре Петровиче раздувать скандал не стал. Повезло вам, обормоты.
Он поспешил вслед за атаманом.
Нюрка шагнула вперед, и оба ухаря вытянулись перед ней.
— Я вам уже все сказала, — заговорила она негромко, но так, что даже у меня мороз по спине прошел. — Еще раз сцепитесь, к моему двору и близко не приближайтесь.
Семен попытался улыбнуться:
— Анна Григорьевна, да мы вовсе не…
Она обожгла его взглядом, и Бирюков замолк.
— Ты, Саша, уяснил?
— Уяснил, — буркнул Моренченко.
— Вот и славно.
Нюрка развернулась и пошла к столам.
— Эх, хорошо отпраздновали, — сказал Прохор.
Рыжий провел языком по разбитой губе и скривился.
— М-да. От души вышло.
— Не думай, что мы закончили, — бросил Моренченко, окинув его тяжелым взглядом.
— И не думал, — ответил Семен.
Саня шагнул было к нему, но я снова встал между ними.
— Довольно. Мало вам?
На следующее утро нас вызвали в правление. В кабинете уже находились Овсянников и Степан Анисимович. Семен пришел с распухшей губой и синяком под глазом. Моренченко выглядел не лучше: скулу украшала ссадина, левую руку он держал прижатой к боку.
— Думаете, я вчера не понял, что вы из-за юбки сцепились? Дурака из меня сделать решили?
Рыжий и Моренченко молчали.
— Представление устроили, про кубанские обычаи наплели, а сами друг дружке по мордасам наваляли. И все это перед окружным атаманом Эповым, на празднике, возле баб и детей.
— Виноват, Глеб Маркелович, — сказал Саня, опустив взгляд.
— Кто начал?
— Я, — после короткой паузы признался Моренченко.
— Бирюков?
— Так и было, господин атаман. Да только я тоже не удержался. Мог же и отойти…
Овсянников постучал карандашом по столу.
— Арестовывать вас не стану, но без последствий дело не оставлю. Каждому по три наряда. Будете заканчивать гостевой дом: полы, перегородки, печь и двор.
— Есть, — ответили оба.
— Еще раз сцепитесь, оформлю все как положено и отправлю рапорт Эпову. Тогда уже в Козловской станете объяснять про свои обычаи. Уяснили?
— Уяснили, Глеб Маркелович.
— На этом все. Моренченко, ступай. Бирюков, останься, твои бумаги закончить надо.
Семена внесли в станичную книгу. Парамон записал имя, отчество, возраст, прежнее место службы и приметы, отдельно описал оружие. Овсянников определил Рыжего в десяток Макара Остапенко.
— Покуда состоишь в строевой команде и несешь действительную пограничную службу, пойдет жалованье по табельному окладу нижнего чина, — продолжил атаман. — В походе положены кормовые, а когда обзаведешься строевым конем, то и фуражные. До обзаведения хозяйством правление выдаст возвратную ссуду.
Из станичного амбара Рыжему выписали пуд муки, крупу, соль, две связки сушеной кеты, кусок мыла, свечи и кое-какие хозяйственные мелочи, с этим уже можно начинать хозяйствовать.
Вечером Саша позвала меня к себе в горницу. На столе возле окна лежала почти готовая пятнистая куртка. Рядом стояли корзинка с нитками, ножницы и жестяная коробочка с иглами. Рукава пока были прихвачены крупными стежками, вместо пуговиц торчали петельки из белой нитки, а один бок оставался незашитым.
— Уже сшила, что ли? — удивился я.
— Не сшила, только сметала для примерки. Надевай, надо поглядеть, как сядет.
Я снял чекмень и осторожно просунул руки в рукава. Куртка оказалась короткой, чуть ниже пояса. В плечах сидела плотно, но движений не стесняла. Полы Саша сделала без складок, воротник невысоким.
— Руки подыми. Теперь вперед вытяни, будто из ружья целишься.
Я исполнил. Ткань слегка натянулась между лопатками, но не мешала.
Саша обошла меня кругом, поправила плечевой шов и недовольно цокнула языком.
— Здесь еще клин надо поставить. Иначе, когда полезешь через бурелом, по спине разойдется.
  
Она встала сзади, распорола несколько временных стежков и снова стянула ткань. Затем велела согнуть руки, присесть и потянуться к сапогу.
Я выпрямился. Саша разгладила ткань на груди и распахнула левую полу.