Абиссинец 1889. Том 4 (СИ)

— Гляди, здесь будет глубокий внутренний карман, чтобы ничего не выпало. С другой стороны сделаю поменьше, с клапаном. Под полами будут еще два узких.
— А для ножа?
— И для ножа будет. Только принеси его с ножнами вместе.
Я несколько раз свел и развел плечи. Куртка нигде не цеплялась и не задиралась.
— Хорошая вещь выходит.
Саша улыбнулась.
— Куртку скоро закончу. Со штанами труднее. На коленях и сзади надо второй слой подложить, а крепкого полотна почти не осталось. И нитки нужны другие: эти после твоего купороса рвутся.
  
— На днях еду в Козловскую. Зайду к Моисею Абрамовичу. Напиши, чего купить.
Саша усадила меня за стол, взяла лист бумаги и принялась перечислять:
— Два мотка суровой льняной нитки. Тесьмы узкой, темной, аршина три. Пуговиц роговых десятка полтора, гляди, чтобы не блестели… Еще можно взять кусок мягкой кожи, укрепить локти и колени. Только не толстую юфть, а тонкую и гибкую.
Я посмотрел на себя в маленькое зеркало у стены. Пятнистая куртка выглядела непривычно, но в сумраке ее очертания уже расплывались на фоне бревенчатой стены.
— Саша, а капюшон получится сделать?
— Отдельный. Если пришить намертво, будет мешать и собирать воду за ворот. Сделаю на пуговицах, чтобы можно было снять. Только тогда пуговиц бери больше.
Она забрала список, исправила число и снова подала мне.
— Теперь снимай.
Саша подошла, взялась за края куртки и осторожно стянула ее с моих плеч. Потом подняла на меня глаза.
— Что? — спросил я.
— Ничего. Руку давай вынимай.
— Какую?
— Андрей!
Я рассмеялся и наконец снял куртку. Саша аккуратно разложила ее на столе, расправила рукава и проверила временные стежки.
Через пару дней нам предстояло ехать в Козловскую. Семену требовалось оформить предварительный земельный отвод и записаться в поземельную книгу. Макар Остапенко сопровождал его как десятник и подавал от своего десятка прошение.
Дело нашлось и для меня. Овсянников вручил запечатанный пакет с рапортами и ведомостями для окружного атамана.
— Передашь лично Петру Петровичу или его писарю, — распорядился Глеб Маркелович. — Заодно заберешь бумаги, которые окружное правление приготовило для нас. Макар с Бирюковым по земельным делам занят будет.
Так мы и отправились втроем: я, Семен и Макар Остапенко.
В окружном правлении нас встретила привычная канцелярская волокита.
Семен Иванович, урядник, который уже оформлял мой надел, разложил перед нами чертеж новой кубанской улицы.
— Вот здесь предварительный отвод. По соседству с Моренченко, но не вплотную. От двора Громова тоже недалеко. Поставите затесы, вобьете колышки и можете валить лес.
Он постучал пальцем по бумаге.
— Только держите в голове, что пока это только отвод под топор. На днях прибудет войсковая межевая комиссия с землемером, тогда вот и проверят ваши колышки, углы и границы, и все на карту ляжет окончательно. Если предварительная межа заступит на улицу или соседний пай, придется передвигать.
Семен заглянул в план.
— А здесь чего угол такой кривой?
— Потому что мерили на глаз, да все по старым затесам. Землемер на месте разберется. Может, земли у тебя чутка убавится, а может, прибавится, в обиде не останешься.
— Главное, чтобы курень потом двигать не заставили.
— Потому и не лезь близко к меже, — посоветовал Семен Иванович.
Писарь принес еще две книги и целую кипу бумаг. Отдельно требовалось записать выделяемое имущество, прежнее место службы и то, что у Семена пока нет собственного строевого коня.
Рыжий посмотрел на бумаги с тоской.
— Андрей, я отсюда до вечера не выйду.
— Ты ступай по своим делам, — Остапенко кивнул мне на дверь. — Все одно здесь от тебя пользы нет.
Я уже собирался уходить, когда урядник окликнул:
— Постой, Громов. Ты ведь Андрей Васильевич?
— Он самый, Семен Иванович.
— Тогда зайди в почтово-телеграфное отделение. Там уже вторую неделю разыскивают Громова из Лончаково. Вроде посылка на твое имя лежит.
— Какая посылка?
— Откуда мне знать? С Кубани, кажись, пришла.
В почтово-телеграфном отделении чиновник в черных нарукавниках выслушал меня, поправил очки и полез в шкаф.
— Андрей Васильевич Громов?
— Да.
— Проживаете в станице Лончаково?
— Там приписан.
— Документ имеется?
Я подал бумаги. Чиновник сверил имя и достал небольшой холщовый тюк, перетянутый бечевой. На ткани расплылись почтовые штемпели, а сверху значилось: «Через окружное правление станицы Козловской. Для передачи в Лончаково. Андрею Васильевичу Громову».
— Почему она здесь оказалась? — спросил я. — «Сунгача» ведь и в Лончаково заходит.
— Пароход заходит, но отдельного почтового отделения у вас нет. Мешки сдают сюда, в окружной центр. Потом корреспонденцию забирают станичные нарочные или передают с надежными пассажирами. Отправитель указал Козловское окружное правление как место получения, потому посылка здесь и осталась.
— А в Лончаково сообщить не могли?
Чиновник недовольно пробубнил себе под нос:
— Дважды передавали записки в окружную канцелярию. Там, видимо, решили, что кто-нибудь из лончаковских сам объявится. Распишитесь здесь.
Я поставил подпись в книге. Под холстиной оказалась коробка, а в ней письмо, завернутое в промасленную бумагу. Обратный адрес был кубанский. Фамилию отправителя я узнал сразу.
Чугунов. От Федора Николаевича, стало быть.
«Здорово был, Андрей. Письмо твое получил, чему от души порадовался. Стало быть, жив ты, крестного на Уссури нашел и при новом войске устраиваешься. Значит, дальняя дорога была не напрасна, и слава Богу.
Пишу в ответ и посылаю кое-что с родной земли, чтобы ты про Кубань не забывал. Башлык тебе справил новый, из здешней шерсти. Кисет с табачком положил, мой самосад. Сушеные груши из моего сада. Еще посылаю образок Николая Угодника. Когда свой курень поставишь, будет что первым в красный угол определить.
У нас все по-прежнему. Несу службу в станице. Урожай сей год вышел средний. Ты пиши, не забывай. А коль судьба забросит на Кубань, адрес мой знаешь. Даст Бог, свидимся. Федор Чугунов».
В коробке лежал темный шерстяной башлык, аккуратно свернутый вокруг жестяной коробочки с табаком. Рядом нашлись расшитый кисет, мешочек сушеных груш и небольшой потемневший образок в медном окладе.
Я взял одну грушу и с удовольствием схрумкал. Образок завернул обратно и сложил все в коробку.
Из почтового отделения я направился к лавке Моисея Абрамовича.
Портной стоял за прилавком и раскладывал мотки цветной тесьмы. Увидев сверток у меня под мышкой, он отложил товар и всплеснул руками.
— Андрей, что я вижу? Неужели вы занялись торговлей? Судя по тюку, первый товар уже получили, а за дельным советом только теперь пришли.
— Почту получил с Кубани. А к вам за другим пришел.
— С Кубани — это хорошо. С родины любая весточка греет душу.
Я протянул ему список. Моисей Абрамович надел очки, пробежал глазами, поднял брови и перечитал внимательнее.
— Андрей, вы решили научиться шить?
— Не я.
— Слава Богу. А то я уже испугался. Таки кто же вам этот список составил?
— Невеста моя, Александра Семеновна.
— Вот как? Поздравляю. И в шитье она, вижу, понимает хорошо.
— Откуда знаете?
Моисей Абрамович постучал пальцем по бумаге.
— Человек несведущий написал бы просто: нитки, пуговицы и кожу. А здесь указано, какие нитки, какая тесьма и даже чтобы пуговицы не блестели. Разве я не прав?
— Правы. Она сама мне куртку шьет.
— Тогда будем уважать желания мастерицы, даже если пока не имеем чести ее знать.
Он снял с полки несколько мотков, придирчиво осмотрел каждый и два положил передо мной.
  
— Вот суровая льняная нить. Крепкая. Есть и подешевле, но дешевая нитка обладает скверным характером: в лавке бережет копейку, а в работе портит вещь на целковый.