Абиссинец 1889. Том 4 (СИ)

— Один — один! — взревели станичники.
Митька прошел мимо меня, ухмыляясь:
— Чего, Абиссинец? Не все тебе языком молоть?
— Играй, пока дают.
Дальше поле подраскисло, мы перемазались с ног до головы. Бортеньев получил плечом в грудь, но от замены отказался. Медведовского дважды укладывали в грязь, и оба раза он поднимался и снова лез в борьбу.
Я заметил, что козловские слишком стянулись к Прохору, ожидая очередной передачи через него.
  
— Саня! — крикнул я и показал на дальний край.
Меренский увел за собой двоих. Прохор отдал мяч мне, я сделал несколько шагов и бросил назад Олегу. Брат проскочил по освободившейся середине и взял второй город.
Козловские сравняли счет длинной передачей. Их крайний поймал килу у самой линии, а Меренский поскользнулся и не успел тому помешать.
— Два — два!
Последний город решал все.
Мы вернулись к середине поля, тяжело дыша, от нас валил пар.
— Илюха, держи Костю, — скомандовал Прохор. — Андрей, следи за Митькой. Саня — твой левый край. Играем, братцы!
Эпов бросил мяч.
Кила несколько раз исчезала под ногами, пока козловский Митька не вырвался вперед. Я догнал его, ударил ладонью снизу по мячу, и тот взлетел из рук к Мельникову. Прохор поймал его на лету, отдал Бортеньеву, а Илюха, приняв на себя двоих, вернул мне.
Я перебросил мяч через головы Меренскому. Сашка поймал на краю, но поскользнулся, и кила выпала. К ней первым метнулся Митька, однако Медведовский нырнул в грязь и кончиками пальцев вытолкнул мяч за его спину. Олег подхватил и бросил Прохору.
Козловские стянулись к нему почти у самой черты. Прохор сделал вид, что пойдет напролом, и в последний миг снова отдал Меренскому.
Сашка вошел в город почти без сопротивления.
— Три — два! Лончаково победило! — объявил Эпов.
Наши взревели.
Меренского подхватили на руки и понесли к столам. Любаша смеялась, а Игнат Олегович поглаживал усы и одобрительно смотрел на будущего зятя.
Костя подошел к нам, переводя дыхание.
— Славная игра у нас вышла.
— Славная, — согласился Прохор и по-дружески хлопнул его по плечу.
Митька стоял рядом мрачнее тучи.
— Еще сыграем.
— Обязательно, — улыбнулся я.
Мы переоделись в сухое и уселись за столы. На блюдах лежали круглики с рыбой, с капустой и грибами, соленая кета и блины. Рядом стояли миски с красной икрой, мед, узвар и горячий чай. Старики обстоятельно разбирали спорные моменты.
Олег выставил свою молодую медовуху. Крестный снял пробу, подержал во рту и одобрительно кивнул:
— Вот теперь другое дело.
— Я же говорил, — просиял Олег.
Меренский сидел рядом с Любашей. Игнат Олегович позволял им разговаривать, но время от времени поглядывал на молодых.
Я подсел к Сашке.
— Ну что, жених, не опозорился нынче?
— Сам же все видел. Любаша сказала, что я лучший на поле.
— А то. Знай наших!
Со стороны реки донесся протяжный гудок. Народ у столов притих. За лесистым мысом показался дым, а затем и нос «Сунгачи».
— Пароход по расписанию только послезавтра должен быть, — заметил Прохор.
К берегу направились караульные. Минюхин позвал меня с Мельниковым:
— Андрей, Прохор, подсобите, народ сейчас с поля рванет к пристани, а у нас проверка пассажиров.
Пароход причалил, загремели сходни. На берег сошли два купца, женщина с ребенком, чиновник в пыльном сюртуке, несколько мастеровых и один рыжий улыбающийся кубанец. 
  
Глава 9. По кубанскому обычаю
 
Семен заметил меня и разыграл удивление:
— Да чтоб мне провалиться! Никак сам Громов?
Я шагнул навстречу.
— Сема? Рыжий? Вот так встреча. Здорово дневал, братец.
— Слава Богу. Почитай с самой Африки тебя не видел.
Мы крепко обнялись.
— Вы знакомы? — с любопытством спросил Прохор.
— Еще бы, — ответил Рыжий. — В Новой Москве вместе были, потом на одном французском корыте ходили, правда, в кандалах.
— Значит, ты тот самый Семен? Андрей рассказывал.
— Надеюсь, только хорошее?
— В основном.
— Врет, стало быть, — хохотнул Бирюков.
Минюхин откашлялся:
— Разговоры после, сначала документы предъявите.
— Вот вам бумаги, господин хороший.
Семен достал из-за пазухи пакет. Минюхин проверил печать и развернул предписание.
— Бирюков Семен Трофимович. Кубанская область. Перевод в Уссурийское казачье войско. Направляется для поселения в станицу Лончаково.
Прохор заглянул через плечо и присвистнул:
— Вот так да, еще один кубанец.
Оружие Семена тоже внесли в опись: берданка, шашка, револьвер в кобуре и два охотничьих ножа. Остальной скарб осмотрели бегло. Все было по форме.
— Теперь ступай в правление, — сказал Минюхин. — Атаман должен внести тебя в списки и определить на постой.
— Веди, Андрей. Гляжу, ты тут все знаешь.
В правлении находились Овсянников, крестный и Парамон. Глеб Маркелович долго читал бумаги Бирюкова, сверял печати и номера.
— Ранее в Амурском войске не состояли?
— Никак нет, господин атаман. До Африки нес службу в пластунской команде на Кубани.
— Семья?
— Холост.
— Лошадь, хозяйство?
— Ничего нет, — развел руками Рыжий.
— Временно разместим тебя с десятком Макара Остапенко. Жить будешь в общем курене, пока не определим пай и не поставишь свой. Службу начнешь с завтрашнего дня в десятке Остапенко.
Когда с бумагами закончили, Овсянников вручил Рыжему временный пропуск.
— Из станицы без разрешения не уходить. На границе живем, как-никак.
На крыльце Семен огляделся.
— Ну что, Андрей, показывай, что тут да как.
— Сначала на выгон. Там сейчас вся станица.
По дороге Рыжий расспрашивал:
— Атаман ваш, стало быть, хорунжий Овсянников?
— Глеб Маркелович. Службу знает, характер, правда, непростой. Рядом с ним был мой крестный, Степан Анисимович Кравцов.
— Тот, к которому ты из Адена поехал?
— Он самый. Вахмистр, товарищ атамана. В станице его уважают.
— Прохор кто таков?
— Мельников, старший в учебной команде. Вон тот здоровяк — Сашка Моренченко, тоже кубанец. Сегодня взрослую ватагу в киле поведет.
— Моренченко? Так я его знаю. Он из Каневской, мы на сборах пересекались. И вы тут в килу играете? Вот это дело. Я дома едва ли не каждый праздник выходил.
— Взрослые играют под вечер.
Навстречу шли Саша и Нюрка с пустыми корзинами и кувшином. Возвращались от праздничных столов за новой снедью.
Саша увидела меня первой.
— Андрей, ты куда пропал? Мы уж думали, Овсянников тебя с игры прямо в правление посадил за бумаги.
— Встречал вот своего друга. Саша, знакомься: Семен Бирюков. Мы с ним в Африке вместе были. Семен, это Александра Семеновна. Невеста моя.
Саша зарделась.
Рыжий улыбнулся.
— Здорова были, Александра Семеновна. С самой Африки Андрея не видел. Думал, он здесь давно ребятишек нянчит, а он вон какую красавицу дожидается!
— Курень он уже почти поставил, — улыбнулась Саша. — До ребятишек дело еще не дошло.
Семен хохотнул, перевел взгляд на Нюрку и замер.
Анна Григорьевна тоже остановилась и смерила его с головы до ног.
— А это Анна Григорьевна, — представил я.
Рыжий расплылся в улыбке и поклонился куда ниже прежнего.
— Теперь понимаю, отчего мой друг на Дальний Восток подался. У вас тут каждая встречная казачка краше другой.
Нюрка прищурилась.
— Ты, рыжий, сперва пыль с себя смой, потом казачек разглядывай. От тебя углем за версту несет.
— Стало быть, заметили меня, Анна Григорьевна, это уже хорошо.
— Тебя попробуй не заметь. Такого рыжего детину с другого берега Уссури видать.
— А мне нравится, когда женщина сразу правду в лоб говорит.
  
— Не торопись радоваться. Я еще не всю сказала.
Саша прикрыла улыбку ладонью.
От выгона к нам шел Моренченко со связкой кольев для факелов на плече. Завидев Семена рядом с Нюркой, он замедлил шаг.