Абиссинец 1889. Том 4 (СИ)
Прохор расплылся в улыбке.
— Так еще лучше! Пусть козловские выставят свою ватагу, а мы свою.
— Это еще собрать надо, — заметил крестный. — Службу да дела по хозяйству никто не отменял.
— Соберем, — вставил я. — Моренченко половину кубанцев приведет. Хвалится, что у себя ватагой верховодил и ни разу в килу не проигрывал.
— Ни разу, говоришь? — переспросил Овсянников.
— С его слов. В деле я не видел.
— Значит, либо добрый игрок, либо брехун хороший. Там разберемся. — Крестный перебросил мяч мне.
— Парней Албазова позвать надо, и самого Дениса Палыча. Он сказывал, еще малолетком против казакевичевских выходил.
— Согласится, думаете? — спросил я.
— Станет отнекиваться, — ответил Овсянников. — Но, если скажем, что игра с козловскими, думаю, не устоит.
Парамон тихо хмыкнул над бумагами.
— Тебя это тоже касается, — повернулся к нему атаман. — Если Моренченко не наберет десять человек, то сам на поле пойдешь.
— Да как же так, Глеб Маркелович? У меня спину ломит, только оправился, — поднял брови Парамон.
— Не переживай, я пошутил, — улыбнулся атаман.
Овсянников придвинул чистый лист.
— Значит, решено: первого октября, на Покров, зовите козловских. В полдень играют малолетки. Старший ты, Прохор.
— Слушаюсь!
— А под вечер выйдут реестровые казаки. Старшим запишем Александра Моренченко. Кравцов поможет обеим ватагам с подготовкой. Судить будем мы с Эповым, от каждой станицы поставим по помощнику на городские черты. Конечно, если козловские не откажутся.
— Сделаем, — кивнул Степан Анисимович.
— Разрешите идти? Нашим парням расскажу, вот обрадуются. — Прохор уже рвался за дверь.
— Бегите давай, — отпустил его атаман.
Тренироваться мы начали на следующий день. Прохор собрал десятерых и распределил роли. Бортеньев с Гришкой должны были вязать самых тяжелых противников, Меренский — ходить по краю, Митька Медведовский и Олег — перехватывать мяч. Мне досталось место ближе к середине.
Правила были простыми. Килу можно нести, бросать и пинать. Надо доставить ее за черту чужого города. Мяч отнимали силой, но без ударов. Упавший игрок обязан был выпустить его, а наваливаться на лежачего запрещалось.
На деле первое же упражнение превратилось в толкотню.
Мы тренировались по вечерам, когда выдавалось время. Моренченко показывал, как принять человека плечом, не подставляя голову, вырваться из захвата и уйти в сторону, заставив разогнавшегося противника пролететь мимо.
— Главное, братцы, не ломиться все время напрямик. Кила не стенка на стенку. Мяч передавайте друг другу чаще.
Взрослую ватагу возглавил сам Моренченко. Албазов сперва и вовсе отказался:
— Дел у меня будто других нет, как по полю за кожаным мячом бегать.
Но Овсянников усмехнулся:
— Что, Денис Павлович, боитесь, козловские одолеют?
В тот же вечер Албазов пришел на тренировку.
— Я не играть пришел, а показать, как людей правильно на землю класть.
Через час он уже играл вместе со всеми.
Козловские тоже готовились. Нам удалось узнать, что команду казаков там гоняет Матвей Тарасов.
— Тяжелых он собирает, — сказал Моренченко, услышав имена. — Чеботарев с Бугровым почитай по пять пудов каждый. Лоб в лоб с ними сходиться — дурным надо быть.
— Откуда знаешь? — спросил Прохор.
— Дак на ярмарке видал. Такие мордовороты сразу запоминаются.
Накануне Покрова ударил первый настоящий мороз. Крыши и трава покрылись инеем. Над Уссури лежал молочный туман, в лужах возле колодца блестел тонкий лед.
— Завтра после службы народ на выгон пойдет, — сказал за завтраком крестный. — Козловские с семьями еще с утра прибывать начнут.
— А снег будет, бать? Как думаешь? — спросил Олег.
Акулина Никитична посмотрела в окно.
— К вечеру может крупой посыпать, нынче вон какой ветер с севера.
— Лишь бы поле не промерзло, — сказал я. — На твердую землю худо падать.
— К полудню солнце отогреет, не переживай, — ответил крестный. — А к вечеру, думаю, снова прихватит.
Днем подошел Сашка Меренский с кожаными рукавицами в руках.
— Андрей, разговор имеется.
Мы отошли к конюшне.
— Что такое стряслось?
— Любаша завтра приедет, с батей и матерью.
— Ну и хорошо, поглядит, как ты играешь.
— В том-то и дело. Ежели я перед ней мордой в грязь… Козловские до самой свадьбы вспоминать станут. И Игнат Олегович там будет.
— Ну ты сам в ватагу просился. Играй как умеешь и не думай о видаках.
Он помолчал и прищурился.
— Про свадьбу помнишь? Через десять дней уже. Ты старшим дружкой обещался. Не вздумай опять куда пропасть.
— Не пропаду, — хлопнул я его по плечу.
Первого октября все Лончаково поднялось еще до рассвета.
Трава похрустывала под сапогами, от дыхания шел пар, вода в бадьях и бочках покрылась ледяной коркой. В часовне было тесно от народу, а после службы все повалили на улицу.
Козловские прибывали кто верхом, кто на подводах, было даже несколько колясок. Женщины доставали узлы со снедью. Да и наши расстарались: для гостей напекли рыбников и блинов.
— Что, лончаковские, поле ровное нашли? — подначил кто-то из козловских.
— А то. Не в канаве же играть, — ответил Прохор.
На выгоне поставили длинные столы. Пелагея Александровна принесла круглики с кетой, соленые грузди, хлеб и большой туесок с медом. Нюрка с Сашей напекли блинов и выставили свежепросольную икру, на которую после путины я уже глядеть не мог. Олег притащил пару бутылей молодой медовухи, которая, по его словам, наконец дошла.
К полудню туман расползся, иней начал таять. Земля стала влажной и скользкой, зато падать было не так опасно.
Козловскую молодежную ватагу я высмотрел сразу. Впереди стоял Костя, Любашин двоюродный брат, крепкий парень со шрамом на скуле, с которым мы познакомились еще на Троицу. Рядом вертелся коренастый Митька, тот самый задира, с которого летом начался спор о киле. Тогда он пыжился, что козловские раскатают нас в блин, а их Демьян один стоит всей нашей ватаги.
Они подошли к нам.
— Здорово дневали, лончаковские, — поздоровался Костя.
— Слава Богу, гости дорогие, — ответил Прохор.
Митька подбросил мяч.
— Гляжу, и калеченый ваш все-таки на поле вышел.
— Так рука зажила, а ты больше о себе беспокойся.
— А чего мне беспокоиться? Мы вас и вашим мячом вынесем, коли хотите.
Прохор шагнул к нему, но Костя выставил руку.
— Угомонись, — Костя тихонько ткнул задиру в бок. — Уговор был честно сыграть. На поле и покажем, кто чего стоит.
В стороне стояли Игнат Олегович, Любаша с матерью. Меренский, завидев невесту, принялся разом поправлять пояс, чекмень и папаху.
— Не вертись ты, аки красна девица, — сказал Прохор. — Вроде не кривой, не косой, жених выходит не плохой.
— Только ссытся да глухой, — хлопнул Меренского по плечу Бортеньев.
— Да ну вас, шуты гороховые, — махнул рукой Сашка.
Ровно в полдень на середину поля вышел Петр Петрович Эпов. Рядом с ним встали по одному помощнику от каждой станицы. Отец Филарет благословил игроков.
— Правила знаете. За горло не хватать, лежачего не трогать, кулаками не бить, ногами не подсекать. Если мяч выпал, борьба продолжается. Взяли город — возвращаемся на середину. Игра до трех городов. Вопросы имеются?
— Нет! — отозвались обе ватаги.
Эпов бросил килу высоко над серединой поля.
Первая свалка сразу показала, что легко не будет. Бортеньев сцепился с козловским здоровяком, Медведовский подхватил отскочивший мяч и пустил его через меня к Прохору. Костя сбил меня с ног, однако Меренский успел перехватить передачу, прорвался по краю и первым пересек чужую черту.
— Город!
Лончаково взревело. Любаша захлопала, и Сашка, заглядевшись на невесту, едва не забыл вернуться на середину.
Козловские ответили стремительно. Их Митька подхватил мяч у самой земли, ушел от Олега, прорвался между Истоминым и Зиминым и передал Косте. Тот врезался в нашу линию, протащил на плечах Гришку Найденова и рухнул за чертой.