Падение Левиафана (СИ)

Было поистине удивительно, что этот лихой кавалерист, прославившийся дерзким наступательным рейдом, сейчас имел в запасе лишь одно, самое горькое предложение. Особенно в свете того, что вся наземная турецкая логистика трещала по швам, а русские показали свои зубы даже в морских баталиях, топя османские галеры.
— Я предлагаю немедленный отход всей армии к Дунаю… — набравшись отчаянной решимости, хрипло произнес Рустам. Его губы дрожали, оказывая ожесточенное сопротивление, они словно физически не хотели произносить этих позорных слов. Но он их сказал.
  
— Ты? Даже ты, рубака и смельчак, добившийся победы…
— Да, и хоть голову рубите, но спасти остатки армии нужно. За Востоке зреет другая армия. Не за горами, как персы соединятся с Хивой, Бухарой, жусами… они ударят и оттуда.
В огромном походном шатре повисла абсолютная, мертвая тишина. Казалось, что даже за тяжелыми матерчатыми стенами разом перестал шуметь, звенеть оружием и ржать конями многотысячный турецкий лагерь.
Великий визирь сидел неподвижно, словно каменный истукан. В глубине души он понимал: с военной точки зрения это было бы самое правильное, единственно верное решение. Но с другой стороны политической медали — за такой приказ ему не сносить головы. Даже в лучшем случае. Изнеженные стамбульские вельможи, возлежащие на мягких шелковых коврах с множеством подушек вдали от фронта, немедленно начнут плести интриги. Они почуют кровь, понимая, что Великий визирь после такого приказа превратится в подраненного тигра, которого можно безбоязненно добить.
— Начинайте штурм… Начинайте штурм, шайтаны! И да будет милостив к нам Аллах! — глухо, словно выдавливая из себя каждое слово, приказал Ибрагим-паша.
Он прекрасно понимал, что совершает далеко не самые обдуманные действия, но, найдя для себя в этом безвыходном положении несколько политических аргументов, шагнул в пропасть.
— Рустам, доверяю тебе сипахов. Не допусти того, чтобы во время штурма нам в тыл ударили русские степняки. Держи фланги, чего бы это ни стоило, — Великий визирь перевел тяжелый, воспаленный взгляд на Мехмета.
— Что смогу — сделаю, господин, — сухо ответил командующий артиллерией, склонив голову.
При этом Мехмет ясно осознавал горькую правду: если при глухой обороне его пушкарская система работала отлаженно, собирая кровавую жатву с наступающих, то вот при атаке она неминуемо даст сбой. Тяжелые орудия по перепаханной степи быстро не перетащишь. А у русских полевая артиллерия ничуть не хуже, а местами и многократно эффективнее. Особенно эти ужасающие разрывные бомбы и мобильные картечницы, которые гяуры прозвали «единорогами».
Ещё раз быстро прокрутив в голове принятое решение, Великий визирь не стал его менять. Жребий был брошен.
Стоять на месте больше не было ни сил, ни малейшей возможности. Русские стачивали эти силы с такой леденящей методичностью, что еще один месяц сидения в осаде — и армии у Ибрагим-паши просто не останется. Русские егеря-стрелки, искусно устраивая засады, уже больше недели не позволяли даже бесправным рабам продолжать строить оборонительные укрепления или возводить временные жилища внутри огромного турецкого лагеря. Голову из-за бруствера нельзя было поднять, чтобы не получить свинцовую пулю неверных прямо в лоб.
Но страшнее вражеских пуль армию пожирали санитарные потери и болезни. Они косили османское войско еще быстрее, чем удачная русская тактика бесчисленных малых уколов. Чистой воды катастрофически не хватало, а изнуряющая жаркая погода, установившаяся в последние дни над степью, требовала огромного потребления жидкости. Русские же диверсанты, пробираясь по ночам словно призраки, более половины всех выкопанных турками колодцев закидали либо крысиным ядом, либо гниющей тухлятиной. Порой даже усиленная охрана отборных янычар возле каждого источника не позволяла предотвратить ночную диверсию.
И вот над выжженной степью гулко забили мощные, обтянутые верблюжьей кожей гигантские барабаны-кёсы. В каждый из них изо всех сил били колотушками сразу по пять-шесть крепких нукеров. Завыли, разрезая знойный воздух, длинные медные трубы, извещая о начале того, к чему последние три дня в мрачном напряжении и обреченности готовилось всё османское войско.
Это была вынужденная атака. Скорее даже политическая акция, акт чистого отчаяния, чтобы иметь хоть какое-то оправдание перед лицом разгневанного султана в Константинополе. Иначе Ибрагим-пашу ждало бы неминуемое обвинение в трусости и шелковый шнурок на шею. И никакими военными резонами, никакими логичными выводами было бы не оправдать отступление.
Тем более, отступление не сулило ровным счетом никакой надежды на спасение: на марше огромная, неповоротливая громадина турецкой группировки неминуемо стала бы легкой добычей для десятков тысяч русских степняков — калмыков, башкир и донских казаков, которые непременно набросились бы на отступающих, как стая изголодавшихся волков.
* * *
Генерал-аншеф Петр Петрович Ласси находился на передовой смотровой площадке с самого раннего утра. Ирландец на русской службе как раз собирался с наслаждением выпить чашку горячего кофе, к которому еще больше пристрастился здесь, в Крыму, где этот горький черный напиток умели отменно варить. Утро казалось сонным и тягучим; всё указывало на то, что сегодняшний день не принесет никаких новых судьбоносных событий, и что всё будет протекать в позиционной артиллерийской рутине, как и вчера.
Русская армия неумолимо готовилась к своему собственному генеральному штурму турецких укреплений. Но Ласси, руководствуясь богатым внутренним чутьем (которое некоторые из горячих штабных, приближенных к фельдмаршалу, называли шепотом за его спиной излишней осторожностью, а то и откровенной трусостью), с пеной у рта доказывал командующему Михаилу Матюшкину, что нужно выждать. Нужно дать время. Нельзя давать туркам возможности выкосить наступающие русские полки своей картечью — уж больно хороша, черт возьми, была османская артиллерия в глухой защите.
И вот теперь, когда Ласси, уже собираясь уйти в шатер и развернувшись спиной к брустверу, вдруг уловил отдаленный, но безошибочно различимый тягучий вой медных турецких труб, хищная улыбка сама собой прорвалась на лицо обычно хмурого генерала.
Он замер. Некоторое время Ласси стоял совершенно неподвижно, даже не поворачиваясь лицом к полю боя и не приникая к своей медной подзорной трубе. Он просто жадно вслушивался в звуки надвигающейся чужой гибели, принимая внутреннее решение. Враг сам совершил роковую ошибку, покинув свои норы. И хотя главное слово всё равно оставалось за Матюшкиным, Ласси уже знал: сегодня степь упьется османской кровью.
— Ваше высокопревосходительство! — голос молодого офицера связи, чьей задачей было непрерывно считывать в подзорную трубу любые оптические сигналы, поступающие с разных участков оборонительной линии, а также из ставки Донской армии, сорвался на крик. Он выкрикнул это гораздо громче и пронзительнее, чем делал обычно.
Генерал-аншеф Ласси резко обернулся, скрипнув высокими ботфортами. Он уже нутром понимал, что именно сейчас доложит этот взволнованный юнец.
— Сигнал от командующего, фельдмаршала Матюшкина, Ваше высокопревосходительство! Приказ: «Готовить глухую оборону! Подготовить силы для немедленного контрудара!» — радостно, с горящими от адреналина глазами доложил офицер, опуская трубу.
Все, кто стоял в этот момент на командном пункте, отчетливо понимали: только в глухой, вязкой обороне, перемолов первые ряды атакующих, и только через последующие стремительные контрнаступательные удары в стыки вражеских колонн можно было сдвинуть с мертвой точки эту турецкую махину, пришедшую под Перекоп.
  
Каких-то особых, суетливых приказов отдавать генералу уже не требовалось. Весь сложнейший план русской обороны на случай генерального штурма османов обсуждался на военных советах десятки раз. Выверяли каждый шаг, каждый маневр резервов. Даже некоторые этапы этого плана несколько раз пытались претворить в жизнь во время локальных вылазок. Вот только турки, к досаде русских командиров, всякий раз осторожно отступали, не принимая большой бой.