Падение Левиафана (СИ)

Да и важно ли это?
— С Днем рождения Черноморского флота! — прозвучал тост.
  
Глава 15
 
Перекоп
7 августа 1726 года
Ставка Великого визиря уже который день была пропитана удушливой тревогой и нервозностью. Тяжелый шелк шатра не спасал от зноя, а курильницы с благовониями не могли перебить въевшийся в одежды военачальников едкий запах пота, страха и сгоревшего пороха. И даже откровенных отходов жизнедеятельности. Переодеться для того, чтобы предстать в надлежащем виде, не было времени. Совет был созван скоро, командиров выдергивали из шатров, или забирали сразу с позиций.
  
До всех присутствующих уже дошел смысл того зловещий русского плана, который неверные реализовывали с леденящим кровь упорством, не отнять — смелостью, а порой и хладнокровным, расчетливым безрассудством. Войско таяло и это «таяние» начало ускоряться. Месяц-другой и все…
Великий визирь Ибрагим-паша отчаянно не знал, что ему делать. Вот и собрал всех, в том числе и представителей молодой, новаторской линии в османской армии. Один из таких новаторов, глава всех артиллерийских войск Перекопской группировки, Мехмет-паша и говорил. Смело, решительно, словно бы презирая нормы и правила, устоявшиеся веками. Но этот молодой человек уже понял свою правоту, уже принес несколько локальных, пусть не побед, но и не поражений. Он считал, что имеет право слова.
— Господин, держать оборону мы еще способны. Но только при одном условии: пехота и кавалерия должны быть надежно укрыты, а артиллерия — выдвинута еще дальше вперед. Наша живая сила против новых русских порядков бороться эффективно уже не может. Это будет бессмысленная бойня, — смело, решительно, а может, и отчаянно говорил Мехмет-паша.
Его руки, въевшиеся пороховой гарью, нервно сжимали эфес сабли. В свои годы он уже был не по назначению, а безоговорочным командиром всей турецкой артиллерии Перекопской группировки. Именно Великий визирь, вопреки мнению и возмущению старых османских генералов, выдвинул этого молодого новатора чуть ли не на позицию своего главного военного советника. И именно пушки Мехмета не позволили русским начать масштабное генеральное сражение, хотя тактически и стратегически все возможности для такого смертоносного броска у гяуров были.
Буквально неделю назад противники поменялись ролями. Если до этого турки методично прощупывали оборону неверных, то и дело бросаясь вперед, но раз за разом умываясь кровью под ударами русской картечи и метких дальних стрелков, то теперь инициатива перешла к врагу. И хотя своих застрельщиков турки почти полностью выбили, артиллерия Мехмет-паши пока не позволяла ни Южной русской армии, ни Донской нащупать слабину в османских земляных редутах.
— Ты не видишь дальше своего носа! Дальше дула своей проклятой пушки! — неожиданно взверился один из командиров сипахов, израненный в недавних стычках Рустам-бей. Его доспехи носили свежие следы рубки. Перебинтованный лоб кровоточил, но рубаке все нипочём. Он жаждал драки.
— Тебе едва удалось прорваться сюда с огромными потерями! Ты положил в степи треть своих воинов! Что ты можешь мне советовать? Что ты вообще смеешь здесь обсуждать? — не остался в долгу Мехмет-паша, с вызовом глядя в покрасневшие от недосыпа глаза кавалериста.
Хотя чин и родовитость Рустам-бея были куда выше, чем у доказавшего свою храбрость пушкаря, приставку «паша» к своему имени командир сипахов еще не заслужил. И всё же они были похожи. Два молодых, опаленных войной командира сейчас ожесточенно сцепились между собой, словно бойцовые псы. А умудренные сединами старики-военачальники оказались воинственными не столько на деле, сколько на словах, испуганно отмалчиваясь в тени шатра.
Все были в тупике. Даже сам Великий визирь. Но Ибрагим-паша был царедворцем с колоссальным опытом. Он нутром чувствовал моменты, когда необходимо отбросить гордыню и прислушаться к тем, кто видит войну иначе. По всему было ясно: Российская империя прямо сейчас, на их крови, обкатывает новую тактику сражений. Систему, с которой — если они её отточат — русские влезут по самое горло в европейские конфликты. И турки были уверены: Европа содрогнется и не заставит себя ждать.
Как только кто-то из верных старых соратников визиря, лишенных свежего взгляда на современную войну, открывал рот или хотя бы набирал в грудь воздух, чтобы выдать очередную консервативную дурь, увешанная перстнями рука Ибрагим-паши властно взмывала вверх. Одним коротким жестом он останавливал любую дискуссию со стороны «старцев». Вернее, он не давал им прервать ожесточенный спор между двумя молодыми волками.
Ибрагим-паша сознательно устраивал этот беспощадный мозговой штурм. Он молча слушал их новаторские, резкие мнения, пропуская их через сито собственного опыта, чтобы из авантюр и отчаянных фантазий своих подчиненных выковать хоть какую-то стратегию спасения Османской империи.
Здесь и сейчас, в душном полумраке шатра, требовалась особая, отчаянная решимость. Такая, какую буквально на днях проявил этот самый Рустам. Неожиданно для всех — и в первую очередь для самоуверенных русских генералов — он смог невероятным марш-броском прорваться через Кавказские горы, пересечь смертельно опасные кубанские степи и вывести свой потрепанный корпус на соединение с основной группировкой османских войск. Этот израненный воин привел с собой семь тысяч закаленных в боях всадников — в основной массе тяжелой турецкой кавалерии, сипахов, способных проломить любой строй.
Ибрагим-паша, будучи искушенным царедворцем, прекрасно понимал: даже такие небольшие, казалось бы, тактические победы необходимо возвеличивать до небес. Это было жизненно важно, чтобы хоть немного поднять стремительно падающий воинский дух остальной армии.
Всем было очевидно, что без решительных, исключительных действий войну не спасти. Нужно было действовать так же дерзко, как сами русские, проявившие небывалую ярость при взятии Керчи, Азова и Хаджибея — о падении последнего гонцы принесли черные вести буквально этим утром.
Тем не менее, спор молодых командиров грозил скатиться на личности. Поэтому Великому визирю пришлось властно вклиниться в их перепалку, направляя энергию офицеров в нужную сторону.
— Здесь никто не смеет никого оскорблять! — стальным голосом, перекрывая шум, отрезал визирь. — Доказательством воинской состоятельности каждого из вас будет не громкость крика, а то, какой реальный план действий вы мне сейчас предложите. И как будете сами же его реализовывать во имя Аллаха и Султана, да продлятся его дни!
Два молодых командира замерли. Оба пламенно желали не только проявить себя в бою, но и искренне жаждали победы для своего Отечества (и хотя Рустам по крови не был турком, это нисколько не мешало ему фанатично служить Османской империи). Они тяжело переглянулись и, словно по невидимой команде, синхронно кивнули. В этом жесте было молчаливое согласие с визирем и извинение за свою вспыльчивость. Они извинялись за свою молодость, за горячее желание хоть что-то изменить, не имея при этом стопроцентно победного плана.
А Рустам ведь прекрасно видел, с чем им предстоит столкнуться. Прорываясь к своим, он успел повоевать на вражеских коммуникациях и оценить, что из себя представляет новая русская армия. Речь шла даже не о тех железных полках, что стояли сейчас прямо перед ними на передовой.
Рустам своими глазами видел, как работает русская логистика. Сколько они успели возвести небольших, но неприступных фортов-острогов! По большей части деревянных, но кое-где русские использовали диковинный материал, который привозили в бочках и который на воздухе застывал, делаясь твердым, как природный камень.
  
Эти опорные базы работали как единый, часовой механизм. Когда Рустам вник в суть русской системы снабжения по Дону и южным степям, на него снизошло страшное озарение: даже такому военному левиафану, как Османская империя, именно сейчас эту махину не сломить. Значит, нужно было любой ценой выгадывать время. Отступать, чтобы разобраться в технологических достижениях неверных и провести жизненно необходимые реформы армии.