Падение Левиафана (СИ)

Турецкие капитаны с леденящим ужасом осознавали: если они сейчас ввяжутся в эту кровавую свалку, пытаясь спасти флагман, то неизбежно окажутся в безнадежном меньшинстве. Русские галеры, подгоняемые яростным ритмом барабанов, стягивались к месту расправы куда быстрее, чем, попавшие в ветряную ловушку, османские суда могли выстроить линию баталии.
Поэтому единственным выходом для турок оставалось позорное бегство. Иначе их ждала такая же бесславная гибель под безжалостной русской картечью. Развернуть корабли, укрыться в порту Хаджибея и попытаться запереть гавань — вот и весь их жалкий план спасения.
  
Береговых батарей и мощных каменных фортов у турок в этом городе было ничтожно мало — всего три. Русская эскадра вполне могла бы обойти их сектора обстрела, не страшась получить фатальные пробоины ниже ватерлинии.
Но даже бегство превратилось в катастрофу. Охваченные паникой турецкие капитаны ломали строй, их корабли чуть ли не наваливались друг на друга, а было и два тарана, с треском рей и сломом такелажа. Тяжелым парусникам, всецело зависящим от ветра, приходилось мучительно долго выгребать на разворот. А этот же самый ветер сейчас туго надувал марсели русской парусной эскадры, которая стремительно и неотвратимо шла османам наперерез.
Шанс спастись был лишь у турецких галер, не зависимых от ветра. Одна из них, бешено молотя воду веслами, вырвалась из общей кучи и почти ушла в сторону спасительного берега. Но от русской эскадры вдруг отделился хищный, самый скоростной шлюп. Поймав свежий шквал, он легко перерезал курс галере, с ходу, прямо сквозь пороховой дым, выплевывая в нее чугунные ядра из своих немногочисленных, но убийственно точных пушек.
На марсах шлюпа уже ждали своей минуты русские штуцерники. Дистанция была запредельной — не менее четырех сотен шагов. Но первый же удачный залп стрелков, пущенный скорее на удачу, взял свою первую кровь, выбив кого-то из надсмотрщиков. Османская галера дрогнула и стала резко сбавлять ход. А может, просто иссякли силы невольников на веслах. Изможденные рабы, которых кормили впроголодь, не шли ни в какое сравнение с сытыми, двужильными и злыми русскими матросами, для которых тяжелейшая гребля была не проклятием, а суровой воинской работой.
Турецкую эскадру безжалостно поймали на противоходе. Грохот орудий слился в сплошной гул. Еще один вражеский фрегат, капитан которого решил дорого продать свою жизнь и сопротивляться до последнего, был взят на абордаж.
Соседние турецкие суда, думая лишь о собственном спасении, даже не попытались прийти ему на помощь. Два русских вымпела зажали обреченный фрегат в клещи. Да, они получили в борта несколько тяжелых ядер, поплатившись кровью матросов, но слитный залп тяжелых пушек и смертоносных карронад поставил в этом бою страшную точку.
С земляных валов Хаджибея за морским побоищем с нескрываемым, липким ужасом наблюдал турецкий гарнизон. Их надежда умирала прямо на глазах — корабли в заливе меняли турецкий флаг на Андреевский.
А со стороны степи к городу уже подходил сухопутный корпус фельдмаршала Саксонского. Русская пехота, покрытая серой пылью марша, даже не думая разбивать лагерь, с ходу начала штурм крепостных укреплений.
Катастрофа на море словно окатила защитников Хаджибея ледяной водой. Их боевой запал угас так же стремительно, как раскаленное ядро, которое со зловещим шипением исчезает в темной морской пучине. К вечеру, под грохот барабанов и треск пожаров, город пал. Важнейший логистический хаб, питавший турецкую перекопскую группировку, становился русским.
К полуночи над городом все еще висел удушливый запах гари. То здесь, то там в темноте сухо щелкали выстрелы — русские солдаты безжалостно выкуривали янычар, засевших в каменных пакгаузах и складах. Но битва была кончена. А в чудом уцелевшем доме бежавшего коменданта командующий корпусом Борис Августович уже неторопливо цедил трофейное французское вино.
Двери с грохотом распахнулись. В комнату фельдмаршала Саксонского, пропахший порохом, чужой кровью и соленым морем, словно степной вихрь ворвался контр-адмирал Змаевич. Его мундир был перепачкан копотью, но в глазах горел дикий, торжествующий огонь.
— Господин фельдмаршал! — рявкнул Змаевич с порога, криво и устало усмехаясь. — Как будем делить славу от этой победы? Славу от нашей общей победы!
Борис Августович усмехнулся. Всем своим видом он старался показать, что это не столь важно, хотя в глубине души его полководческое тщеславие несколько пострадало. Всё же лавры покорителя Хаджибея он намеревался пожать единолично.
Но Змаевич слишком уж быстро расквитался с турецкой эскадрой. Ещё до того момента, как русская пехота с тяжелыми боями прорвалась на узкие улочки городишки, абордажные команды, которых теперь все чаще называли морской пехотой, уже выбили янычар из прибрежной зоны и взяли под свой контроль порт.
— Боюсь, учитывая известное пристрастие нашего императора к флоту, большая часть лаврового венка достанется вам, — сказал Саксонский, примирительным жестом указывая контр-адмиралу на расшитые шелковые подушки рядом с собой.
— Вот же дикари, турки эти. Даже нормального стола у них нет. А я, признаться, не привык пить вино лежа, словно римский патриций, — проворчал Змаевич, неловко ерзая на подушках и пытаясь принять хоть сколько-нибудь удобное положение, не потревожив саблю.
— А я бы любому столу предпочел мягкие подушки в гареме самого султана! — рассмеялся Саксонский.
Змаевич ответил громоподобным, раскатистым хохотом, выплескивая весь тот адреналин и нервное напряжение, что скопились в нем за время этой кровавой карусели, растянувшейся на целый день.
— Думаю, мы с полным правом можем выпить за день рождения Черноморского флота, господин адмирал! — выждав, пока гость отсмеется, произнес Саксонский. В его голосе скользнула легкая, но искренняя зависть.
— Вы, верно, оговорились. Я всё же пока еще контр-адмирал, — голос Матвея Христофоровича дрогнул. Он с тщательно скрываемой надеждой посмотрел на зятя императора.
— Нет, мой друг, я не оговорился. Сейчас не стану искать в бумагах, допьем бутылку, и я лично покажу вам указ, который передал мне государь. На случай удачного боя… Вы провели блестящую операцию. Наголову разбили турецкую эскадру. И вам надлежит командовать флотом, который, как я понимаю, только за сегодняшний день прирос целыми двумя трофейными фрегатами.
— Ну, смею заметить, они не совсем целые, — как можно спокойнее ответил новоиспеченный адмирал Змаевич, огромным усилием воли заставляя себя не вскочить во весь рост и не заорать от восторга.
— Поврежденные мачты, думаю, почините, чтобы иметь хотя бы возможность дойти до Севастопольской бухты. Там уже должна стоять ремонтная база, а корабелы присланы государем из самого Петербурга. Так что подлатаетесь. Думайте лучше, где теперь команды на новые корабли набирать, — Саксонский поднял свой кубок и со звоном ударил им о кубок в руках Змаевича.
Они выпили, смакуя терпкое вино, и еще немного поговорили. Полководцы на удивление быстро и без споров сговорились о том, как именно должна быть составлена реляция о взятии Хаджибея. Написать следовало так, чтобы государь в Петербурге ясно понял: сухопутные и морские силы действовали в идеальном согласии, и оба командующих — истинные герои.
— Но почивать на лаврах вам нельзя. Отправите кого-нибудь с призами на Севастопольскую верфь, а сами не останавливайтесь. Вам надлежит еще немного поразбойничать на коммуникациях турок. Благо, для вас это занятие вполне родное, — с усмешкой сказал Борис Густавович.
  
Змаевич, находясь под колоссальным впечатлением от своего производства в полные адмиралы, даже не подумал обидеться на эту шпильку. Впрочем, сказано это было по-доброму. Командующий Черноморским флотом действительно был изрядным авантюристом, в чьей биографии имелись темные пятна, густо пахнущие корсарским ремеслом. Но, по правде говоря, у кого из отцов-основателей русского флота их не было? Тот же генерал-адмирал Крюйс в своей бурной молодости был отъявленным пиратом.