Падение Левиафана (СИ)

Русские штуцерники продолжали работать. Теперь уже с холодной, расчетливой злобой. Они перезаряжали винтовки невероятно быстро, сноровисто перекатываясь на пятках в такт качке — именно так, как их до седьмого пота гоняли на сухопутных качелях-тренажерах.
Абордажные команды обоих кораблей были примерно равны по численности, но выучка русских стрелков оказалась на голову выше. Новые, усовершенствованные пули позволяли бить точнее, дальше и прицельнее. Солдатам не нужно было дожидаться команды для залпового огня — каждый выбирал себе цель сам, методично выбивая на турецком фрегате всех, кто пытался организовать сопротивление.
  
Артиллерийский офицер галеры, вцепившись побелевшими пальцами в поручни мостика, не отрывал горящего взгляда от Змаевича. Он ждал лишь одного — взмаха руки, чтобы разрядить в упор пузатые «бочки»-карронады. Отомстить, показать, что русские умеют воевать, что море — это не однозначно главенство турок, что есть, появился новый игрок.
Но время тянулось, как густая смола. Прошло еще долгих тридцать секунд. Корабли сближались пугающе быстро, их разделяло уже меньше полусотни шагов. Еще три турецкие пушки огрызнулись разрозненными выстрелами, словно нехотя. Одно ядро бессильно плюхнулось в волны недолетом, второе — раскаленное докрасна, со зловещим шипением ушло в пучину, обдав борт галеры паром. Третье… вот оно попало в борт, снося его, подымая щепу в воздух. Потери были, но даже их пересилило ожидание…
И в этот момент, когда напряжение достигло предела, Матвей Христофорович Змаевич медленно, вальяжно, словно соглашаясь принять бокал хорошего французского вина от метрдотеля, кивнул головой.
За этим небрежным жестом последовал взрыв яростной человеческой активности. Канониры, изнывавшие в предвкушении кровавой жатвы, метнулись к орудиям. Тлеющие фитили линстоков жадно впились в запальные отверстия карронад.
— Ба-бах! Бах! Бах!
Корабли шли почти параллельным курсом. Дистанция сократилась до пистолетного выстрела. И в тот самый миг, когда к фальшборту турецкого фрегата с ятаганами наголо хлынула густая толпа абордажной команды в чалмах, русская галера ударила картечью.
Ураган свинцовых и чугунных шариков — небольших, но на такой чудовищно близкой дистанции способных прошивать насквозь по два, а то и по три человеческих тела, — метнулся к турецкому борту. Словно железный смерч с воем пронесся над палубой османов. Казалось, невидимая, возникшая из ниоткуда плотная стена двинулась вперед, с хрустом подминая под себя гордых, пока еще хозяев Черного моря, и кровью утверждая имя того, кто отныне будет здесь диктовать свою волю.
Русские штуцерники, перекрикивая звон в ушах, кричали, указывая на выбранные цели, заработали с удвоенной силой, добивая тех немногих, кого миновала эта чудовищная стена картечи. На турецком флагмане воцарился кромешный, первобытный ад. Те из янычар, кто пытался подняться на скользких от крови досках, падали снова, спотыкаясь об изувеченные тела своих товарищей. Истеричные крики раненых, предсмертные хрипы и отчаянные мольбы к Аллаху на мгновение перекрыли даже грохот боя.
А финальным аккордом в этот хаос ворвался гулкий, слитный залп четырех длинноствольных русских корабельных пушек, установленных на носу галеры, чьи тяжелые ядра с треском проломили уже истерзанный борт турецкого корабля.
Черные от пороховой гари, задыхающиеся в едком дыму русские пушкари работали с пугающей, механической слаженностью: быстро, выверено, как учили, они перезаряжали тяжелые карронады. Банник, заряд картечи, пыж — орудия готовились к новому смертоносному выдоху.
А там, вдали, сквозь пелену дыма уже было видно: до османских флотоводцев наконец дошло, что передовой флагман угодил в дьявольский капкан. Поняв, что тяжелая русская галера оказалась не робкой жертвой, а безжалостным охотником, турецкие галеры и парусные вымпелы начали судорожно ломать строй, пытаясь выдвинуться на выручку.
Но и русские не спали. Заметив этот маневр, командующий парусной эскадрой уже отдавал резкие приказы. Русские фрегаты и шлюпы, поймав ветер полными парусами, стремительно ложились на новый курс, чтобы стальным клином отрезать турецкую эскадру, оставляя ее в открытом море без малейшей надежды вернуться под защиту батарей Хаджибея.
— Ба-бах! Грох! — почти одновременно выхаркнули смерть русские «бочки»-карронады и одновременно три уцелевшие турецкие пушки.
Матвей Христофорович Змаевич, человек, которому не было чуждо ничто человеческое, включая ледяной укол животного страха, невольно вздрогнул. Турецкое ядро с жутким, вибрирующим воем пронеслось в каких-то футах от его головы, обдав лицо горячим ветром, и с плеском рухнуло далеко за кормой галеры.
Но одно османское ядро все же нашло цель. С тошнотворным хрустом оно вломилось в строй абордажников, в кровавые брызги разрывая тела и унося с собой жизни сразу четверых русских солдат. Горькая, непоправимая плата за победу.
Однако Фортуна, изменчивая девка, стала поворачиваться в сторону русских солдат и офицеров. Она заинтересовалась теми, кто сильнее, кто готов к победе. Но теперь от нее уже ничего не зависело. Воины сами добывали свою Победу.
И вот, прозвучал ответный залп русских карронад, и он оказался во сто крат страшнее. Чугунный шквал картечи буквально слизнул жизнь с верхней палубы турецкого флагмана. Там просто не осталось ни одного защитника, способного стоять на ногах. А борта двух кораблей уже неотвратимо сходились вплотную.
Взлетели, со звоном впиваясь в чужое дерево, тяжелые русские абордажные кошки. Далеко не все гребцы успели вовремя «засушить» весла, убрав их вдоль борта. Раздался оглушительный, ломающий уши треск ломающихся ясеневых вальков, зажатых между сходящимися громадинами. Дерево визжало, как живое существо. Но это были неизбежные издержки — в трюмах хватало запасных весел.
Главное было здесь, перед глазами: великолепный вражеский вымпел, почти не получивший повреждений корпуса, но с начисто выбитой командой, был готов стать русским призом.
Две ударные абордажные партии, как и предписывал устав, синхронно метнулись вперед. Впереди шли бойцы, прикрывающиеся тяжелыми стальными щитами. Эти люди столько раз до кровавых мозолей отрабатывали штурм на раскачивающихся макетах, их вестибулярный аппарат был натренирован до такой невероятной степени, что, доживи они до иных эпох, смело могли бы шагнуть прямо в космос. Они двигались единым монолитом, чеканя шаг, ни на секунду не сбиваясь с ритма.
Едва первые русские сапоги ударили по османской палубе, из-под обломков фок-мачты громыхнули два мушкетных выстрела. Пули высекли искры из русского щита. В то же мгновение на стрелявшего обрушился шквал ответного пистолетного огня. Штурмовые группы стремительно растекались по палубе, занимая плацдарм и давая дорогу идущим следом товарищам.
То, что происходило дальше, трудно было назвать боем. Это было методичное, жестокое избиение. Русские штурмовики добивали тех, кто, захлебываясь кровью, пытался встать и дотянуться до ятагана. Толмачи и офицеры срывали голоса, крича по-турецки, призывая бросать оружие. Они обещали жизнь, клялись, что пленных не продадут в рабство — делали все, лишь бы не проливать зря кровь и сберечь жизни своих, русских солдат от случайного удара в спину.
Но османы, даже израненные, даже оказавшись в глухом кольце чужих штыков, с фанатичным упрямством скалили зубы, обнажали клинки и бросались в последнюю атаку.
Таких отчаянных смертников безжалостно уничтожали. И здесь, в тесноте кровавой корабельной свалки, в дело вступало весьма специфическое оружие — легкие скорострельные арбалеты. Как ни странно, на сверхкоротких дистанциях, в гуще своих и чужих тел, где легко было зацепить товарища, болт из многозарядного самострела (которых, увы, на всех не хватало) оказывался куда более точным и действенным аргументом, чем дающий осечки однозарядный кремневый пистолет. Стальные стрелы с глухим стуком прошивали фанатиков насквозь.
  
А тем временем к месту расправы, взбивая воду кровавой пеной, рвались остальные русские галеры. Гребцы рвали жилы, проверяя свои мускулы на пределе человеческой выносливости — черноморская стая спешила присоединиться к своему первому победному пиру.