Падение Левиафана (СИ)

А просто утопить врага — недостаточная месть. Куда слаще захватить неверных живьем, чтобы потом медленно, живьем содрать с русских офицеров кожу в назидание остальным.
И все же, если бы Змаевич, щурясь в подзорную трубу, видел, что турки готовят канониров для смертельной артиллерийской дуэли на средней дистанции, а не стягивают янычар на бак для штыкового удара, он бы, стиснув зубы, приказал отвернуть. Но враг заглотил наживку.
  
— Ветер не их, боковой. Даже если они сейчас опомнятся и попытаются развернуться, то неизбежно встанут к нам бортом, потеряв ход. Уйти от нас они уже не смогут. Нам остается лишь сделать то, к чему мы готовились, — сменив гневный рык на холодный, рассудительный тон, произнес Матвей Христофорович, вслушиваясь в мерный, неотвратимый скрип сотен тяжелых весел.
Два флагмана неумолимо сближались, разрезая форштевнями тяжелые пенящиеся волны Черного моря. Еще один турецкий фрегат и пять галер оставались чуть позади своего командира, не решаясь ломать строй. Русские же галеры, числом в пятнадцать вымпелов, словно бы умышленно отставали от флагмана Змаевича. Впрочем, так оно и было: командиры берегли силы гребцов, сдерживая их до одури, чтобы по первому сигналу спустить эту свору с цепи и рвануть вперед во всю возможную прыть.
Чуть в стороне, качаясь на волнах и явно не успевая к началу схватки, да и такой задачи перед ними не ставил контр-адмирал, замерла русская парусная эскадра. Три фрегата, два шлюпа и пять легких бригов, поймав ветер в туго натянутые марсели, изготовились лечь на курс перехвата.
Они напоминали притаившихся волков, готовых захлопнуть пасть капкана, но их время придет позже. Лишь тогда, когда избитым туркам останется только разворачивать изувеченные корабли и позорно бежать обратно под защиту береговых батарей Хаджибея. Если только подобное случится.
Расстояние таяло с пугающей быстротой. Огромный вражеский вымпел натужно кренился, пытаясь полноценно встать лагом — подставить русский корабль под сокрушительный бортовой залп, чтобы разом спустить с цепи всех чугунных псов левого борта.
Русский контр-адмирал отчетливо видел, что происходит на вражеском корабле. Вот по команде старшего артиллериста турецкие матросы с натугой потянули за порт-штерты — толстые смоленые веревки, выведенные внутрь палубы. Вдоль всего расписного борта фрегата с тяжелым скрипом железных петель начали синхронно подниматься массивные крышки орудийных портов.
Как только порты распахнулись, орудийные расчеты с криком навалились на пушечные тали. Десятки рук с усилием выкатили тяжелые деревянные лафеты к самому борту.
— Два градуса вправо! — сорванным голосом заорал капитан русского флагмана, вынырнув из оцепенения. Холодный пот катился по его лицу: он отчетливо понимал, что прямо сейчас совершает, возможно, самый важный и страшный маневр во всей своей жизни. Ошибка означала смерть.
В трюме галеры сидели не изможденные рабы, прикованные цепями, а жилистые, двужильные матросы — вольные люди, набранные с торговых и рыболовецких флотилий, привыкшие ломать весла на штормовой волне. По резкой команде боцманов они в едином, хриплом выдохе налегли на вальки.
Галера дернулась, застонала всеми шпангоутами, затрещала, и начала закладывать крутой маневр, выходя на косой заход к турецкому кораблю. Этот отчаянный разворот срезал угол обстрела, лишая турок возможности навести на наглую русскую посудину как минимум половину из восемнадцати пушек левого борта.
И вот, когда отвернуть не мог уже ни турецкий корабль, ни русский, над палубой галеры раздалась короткая команда. Заговорили русские штуцера.
Расстояние между сходящимися громадинами составляло не более трехсот шагов — смешная дистанция для сухопутья, но критическая для моря. Турки уже могли дать залп, но на такой дистанции и при качке их чугунные ядра в лучшем случае лишь вспороли бы воду.
Капитан османского фрегата скрежетал зубами от бессилия: он знал, что его канониры — не хладнокровные голландцы или англичане. Их выучка была скверной, о чем французские советники годами язвительно твердили турецким офицерам, вбивая в них стойкий комплекс неполноценности.
А вот русским было проще. От них не требовалось математической точности. Прямо сейчас на раскачивающейся палубе галеры, под надрывный треск деревянного каркаса, матросы спешно выкатывали на позиции короткие, непропорционально толстые орудия. Они походили на пузатые чугунные бочки.
В Европе это страшное оружие ближнего боя — карронады — еще даже не было изобретено. Но здесь, на южных верфях, они уже отливались в тайне, получив в русском флоте простое и грубое прозвище «бочки». Для них не требовалось долгих расчетов, они били по площадям.
Матросы лихорадочно забивали в широкие жерла картечь, пока русские стрелки делали свою кровавую работу. Били не просто по широкой палубе. Один плутонг, состоящий из лучших, самых хладнокровных стрелков, методично выбивал расшитых золотом турецких офицеров на шканцах. Остальные же штуцерники вливали свинец прямо в открытые пушечные порты вражеского фрегата.
Да, при такой качке в цель попадали лишь самые удачливые. Но даже те пули, что со звонким визгом рикошетили от тяжелых чугунных стволов и впивались в дерево, делали свое дело. Визг свинца, щепки, летящие в глаза, и кровь падающих товарищей сбивали турецких канониров с ритма, сеяли панику и заставляли их бросать фитили. Повезло бы, так еще и на дорожку пороха, которая вела в крюйт-камеру, попал фитиль. Но удача сегодня была не однозначная, ей самой нужна помощь. И тот, кто готов лучше, кто сильнее духом, решительнее — у того и удача.
Так что все зависело теперь не от Фортуны, от людей.
  
Глава 14
 
Хаджибей.
3 августа 1726 года
Дистанция между русской галерой и турецким парусным фрегатом пожиралась с каждой секундой. При том, что скорости на море крайне ограничены и только кажутся большими.
И вот когда между бортами осталось менее ста шагов, воздух разорвался. К меткому треску штуцеров присоединился густой, сплошной грохот десятков пехотных фузей. Секундой позже, перекрывая шум волн, турки ответили яростным, нестройным залпом из своих мушкетов, заволакивая палубы густым, удушливым пороховым дымом…
— Грох-х-х! — раскатисто ухнуло над пенной водой.
У турецкого офицера, командовавшего батарейной палубой, сдали нервы: не выдержав давящего, неумолимого сближения с безмолвным врагом, он истерично махнул клинком, отдавая приказ открыть огонь.
Тяжелые чугунные ядра с воем вырвались из облака густого, грязного дыма и устремились к русскому флагману. И вновь на обветренном лице Змаевича проступила злая, волчья усмешка. Он не заигрывал со смертью, он лишь холодно констатировал факт: из восемнадцати пушек левого борта громыхнули только девять. Значит, штуцерники отработали на славу, значит заход почти наперерез фрегату оправдал себя. Свинец, влитый в пушечные порты, нашел свою цель, выкосив часть расчетов и не позволив туркам дать слитный, сокрушительный залп.
Пять ядер со страшным глухим стуком впились в борт русской галеры, проламывая дубовые доски чуть выше ватерлинии. Но одно ядро, с визгом прошив фальшборт, влетело прямо в плотную цепь залегших стрелков. Чугун весом в пуд сгреб сразу двоих солдат, превратив их в кровавое месиво. Страшная кинетическая сила подбросила изувеченные тела в воздух, перебросила через всю ширину палубы и, перевалив через противоположный борт, швырнула в воду.
Щепа… В морском бою деревянных кораблей страшны были даже не сами ядра, а щепа. Разлетаясь от ударов чугуна свинцовым веером, огромные, острые как бритвы деревянные сабли и мелкие занозы со свистом секли палубу. Щепа колола, вспарывала животы, подрезала сухожилия и глубоко впивалась в тела русских матросов. Будь этот залп полным — последствия для слабо защищенной галеры стали бы фатальными. Но половина турецких орудий промолчала, и на палубе остались целые невредимые островки, где матросы лишь стряхивали с плеч древесную пыль.