Падение Левиафана (СИ)
Овцын обвел тяжелым, потемневшим взглядом притихшую толпу туземцев, замершую над телом убитого узурпатора.
— Те, кто примкнут ко мне, останутся жить. Вы составьте войско мое, с которым мы приведем к покорности другие острова, ежели они вздумают бунтовать. А коли нет, то для таких рубак найдется и другая славная работа за пределами ваших земель. Там вы покажете всю свою удаль, ибо вы — достойные воины. Вы рождены, чтобы жить и добывать славу в битвах, а не бесславно сгореть в огне наших пушек. А огня этого у нас столько, что, если вы не покоритесь, уже завтра мы придем и сожжем все ваши селения дотла!
Толмачу было неимоверно тяжело передать весь этот сложный имперский посыл диким островитянам — концепции вассалитета и глобальной войны им были чужды. Но он старался изо всех сил, обильно потея и отчаянно жестикулируя, понимая, что от его убедительности сейчас зависят жизни всех русских солдат.
* * *Через три томительных дня почти то же самое огромное войско вновь подступило к бревенчатым стенам Елизаветграда.
Дмитрий Леонтьевич, стоя на надвратной галерее форта, крепко сжимал руку своей будущей супруги. Нинуа уже успела принять святое крещение, став православной Ниной, и теперь с напряжением смотрела на воинов племени тикуава.
Лейтенант стиснул челюсти и уже готов был отдать роковой приказ: открыть огонь из крепостных орудий картечью на поражение. Русский фрегат снялся с якоря и ушел, оставив крошечный гарнизон один на один с диким островом. Вопрос выживания нужно было решать жестко и раз и навсегда. Сидеть в глухой осаде они бы не смогли — продовольствия в казематах, если брать в расчет всех жителей крепости, оставалось в лучшем случае на месяц. Дальше их ждала мучительная голодная смерть.
Но кровавого залпа не последовало. От основной массы аборигенов отделились десять поистине могучих, исполинских воинов. Подойдя к самому краю крепостного рва, они сорвали с плеч тяжелые плетеные корзины и разом перевернули их.
На выжженную солнцем землю с глухим, жутким стуком выкатились более трех десятков отрубленных человеческих голов. Глаза мертвецов были открыты, а лица искажены предсмертным ужасом.
— Остальные подчиняются тебе! — выкрикнул один из старших воинов, падая на колени и поднимая пустые ладони вверх. Толмач на стене торопливо, срывающимся голосом переводил. — Есть трусы, кто сбежал с острова на пирогах и катамаранах, до кого мы не успели добраться. Но все иные отныне в твоем полном подчинении! Ты можешь приказывать нам всё, что заблагорассудится, Великий Вождь в железной шапке. И прости нас за то, что мы дерзнули встать против тебя!
— Ну вот, повоевали, слава Богу, — сипло пробурчал стоявший у запала пушки старый сержант, утирая усы шершавой ладонью. — Видать, нынче, братцы, придется лопатами махать. Запрягут нас в черную работу. Землю пахать…
На эти ворчливые слова Дмитрий Леонтьевич лишь устало усмехнулся. Старый служака смотрел в самый корень. Работа предстояла каторжная. Ему, как коменданту крепости и, по сути, полноправному губернатору всего острова, нужно было срочно налаживать сельское хозяйство, чтобы гарнизон не вымер. Да и не только гарнизон. Теперь ведь важно еще и показать туземцам, что для них жизнь сменилась на лучшую. И тогда будет полная лояльность.
А это важно и в том, что местные начнут принимать новую веру, становиться русскими и по духу.
Нужно было провести подушную ревизию туземцев, определить, как русские колонисты будут взаимодействовать с местными племенами, обложить их справедливым, но твердым ясаком… Сотни тяжелейших административных вопросов рухнули на плечи молодого офицера, привыкшего решать проблемы клинком.
Вот только Дмитрий Леонтьевич, опьяненный тяжелой, но славной победой, не учел одного крайне скверного обстоятельства.
Капитан ушедшего фрегата, прикрывавшего форт, не просто отправился в Калифорнию. Он сделал незапланированную остановку на острове Гавайи, где уже успела обосноваться основная русская фактория и ставка командования на архипелаге.
И прямо сейчас, рассекая пенные волны Тихого океана, на «помощь» Овцыну спешили два вооруженных пакетбота. Их палубы были битком набиты свежими морскими пехотинцами, а командовал ими офицер в куда более высоком чине, нежели лейтенант Овцын. И этот назначенец, облеченный властью Империи, явно спешил сюда не для того, чтобы делить лавры победителя с молодым выскочкой. Тучи над новообретенным королевством сгущались.
Глава 12
Киев.
25 июля 1726 года.
Пробуждение вышло тяжёлым, словно я с трудом вынырнул из густой, липкой смолы. В правой части паха немилосердно жгло, стягивая кожу при каждом вдохе, но — и это казалось поистине удивительным — я чувствовал себя отдохнувшим, а не измождённым этой лихорадочной болью.
В комнате пахло ладаном. В углу кто-то бормотал молитвы. Меня обтирали мокрой, прохладной тряпкой.
«Как покойника!» — подумал я.
Открыл глаза. Слуга, один из моих писарей, вздрогнул, уронил тряпку мне на лицо.
— Очнулся! Государь очнулся! — истошно завопили, считай, прямо над моим ухом.
Я болезненно поморщился, сжав зубы. Словно в набат на колокольне Ивана Великого ударили, отдавшись звоном в гудящей голове. Чуть пошевелился, наклонил голову, чтобы неприятная тряпка спала на влажную постель. В целом было неприятно лежать в такой влаге. Это я потел так? Лучше, чтобы потел, менее брезгливо от пота, чем от другого.
А раз еще и брезгливость появилась, так не все со мной худо.
— Слава тебе Господи, очнулся батюшка наш! — опять заорал слуга.
— Чего кричишь, как оглашенный? — раздался вдруг низкий, властный голос из красного угла моей опочивальни. Оттуда, где в полумраке тускло отсвечивали золотом оклады икон и тихо чадили деревянным маслом лампадки.
И, несмотря на то, что разум всё ещё плавал в мутной пелене от принятого макового отвара, наверное его мне вливали, когда я был в беспамятстве, этот голос я различил бы из тысячи.
Какого хрена? Что он здесь вообще делает? И на кой черт меня опиумом пичкают? Так еще и наркоманом стану.
— Владыка… Феофан? — едва выдавил я из себя, чувствуя, как пересохло в горле. — Ты что тут делаешь?
Даже говорить было больно. Стоило напрячь живот, как резко и зло кольнуло справа внизу. Причём ощущения были такими, что горел огнём не только зашитый шелковыми нитками шрам снаружи, но и саднило глубоко внутри. Видимо, какую-то очень существенную ошибку я всё-таки допустил, когда, находясь в полубреду, пытался руководить собственной операцией.
Вот какого чёрта я приказал засунуть туда корпию, обильно смоченную крепким винным спиртом, вроде бы как пытаясь провести дезинфекцию самой раны уже после того, как воспалённый аппендикс был вырезан моим лекарем? Не пошло ли там воспаление? Не образовались ли спайки, которые теперь всю оставшуюся жизнь будут тянуть, болеть и не давать покоя, или, того хуже, потребуют новой, смертельно опасной в этом времени полостной операции? В этом времени каждая операция — смертельно опасная.
В отяжелевшую голову почему-то пришло чёткое понимание: необходимо, даже несмотря на адскую боль и неуверенность в качестве наложенных швов, встать и проявить хоть какую-то физическую активность. Память прошлой жизни подсказывала, что ранняя мобилизация — это как раз первейшее средство, чтобы не допустить образования тех самых роковых спаек в брюшной полости.
И почему я в своём прошлом мире так пренебрежительно относился к медицине? Почему не изучал хотя бы базовые вещи? Впрочем, элементарные асептики-антисептики я как раз знал. А вот пошаговую методику полостной операции, которая в этой реальности должна была войти в практику только ближе к девятнадцатому, а то и двадцатому столетию, я подробным образом не изучал. И это при том, что в прошлой-то жизни мне самому аппендицит благополучно вырезали!
Прислушавшись к собственному организму, я осознал, что эта тягучая, пульсирующая боль никуда не денется. Она будет сопровождать меня — дай бог, если только некоторое время, а не до конца дней. Собрав остатки воли в кулак, я стиснул зубы и начал осторожно шевелиться, сбрасывая тяжёлое суконное одеяло, чтобы попытаться слезть с высокой дубовой кровати.