Падение Левиафана (СИ)

— Куды ж ты, Ваше Величество? Лекарь твой, Пузиков, строго-настрого наказал, что вставать тебе нельзя, даже коли очнёшься! — возмутился Феофан.
В этот момент горлопан — а это был, судя по зелёному кафтану, кто-то из дежурной смены моих личных писарей — с топотом бросился вон из покоев. Вообще от рук отбились! А если бы политически верно было бы не орать по всему моему киевскому дворцу, что я живой?
  
Наверняка побежал сообщать доктору Пузикову, Макарову, еще кому-то из свиты, что император пришёл в себя. В пропахшей ладаном и лекарствами комнате остался лишь я да патриарх всея Руси, первосвященник русской православной церкви Феофан Прокопович. Чёрная ряса делала его фигуру в полумраке монументальной.
Он весь сделался еще более важным и грозным, когда патриархом был избран с моей подачи. Чтобы я собственными руками гидру не вырастил. А то смотрю, а оппозиции не вижу. Феофан не становится для меня проблемой? Нужно будет об этом хорошенько подумать.
— Мне нужно встать! — насколько мог твёрдо и решительно прохрипел я, цепляясь непослушными пальцами за край матраца.
— Всё тебе, Пётр Алексеевич, не имётся. Уж, грешным делом, думал, что успокоишься, — Патриарх покачал головой, но всё же шагнул ближе. — Чего добился, тем бы уже и радовался. Ан нет! Как тогда очнулся с Божьей помощью, да под светом сошедшей с небес Пресвятой Богородицы, так и вновь пуще прежнего стал ломать да перекраивать Россию-матушку. Я уж временами и сам не могу взять в толк: добро это или зло. Но то, что свету подарил, — оно, конечно, благо…
— Ты же знаешь, что произошло тогда, в январе прошлого года. Не было же Богородицы. Это мы сами сделали все так, что иные уверенны в ее пришествии, — сказал я.
— Не богохульствуй, государь. Была она и все тут. Иначе ты бы не выжил.
Говоря это, Феофан не стал звать стражу для помощи. Он подошёл вплотную, бережно, но крепко подставил свою широкую ладонь под мою спину, чтобы я мог опереться, а второй рукой несильно потянул меня на себя, помогая принять сидячее положение на краю постели.
Горячий пот мгновенно выступил на моём лбу от резанувшей боли, но я удержался. Дышать стало чуть легче.
— Так почему ты здесь? — тяжело дыша, спросил я, вглядываясь в его умные, проницательные глаза. От столицы до Киева путь неблизкий.
А еще перемещение патриарха — это ведь событие, которое может только немного уступает важности поездкам императора. Это и свита и приемы в разных епархиях. И тогда еще больше вопросов у меня возникает, почему я не знал о выезде Феофана.
— А решил, как это ты нынче называешь, «выездное заседание» Святейшего Синода провести именно в Киеве, — спокойно ответил патриарх, поправляя на мне ворот исподней рубахи. — Нужно же было лично посмотреть в глаза всем тем местным священникам да архимандритам. Тут жа, словно бы ересь униатская цветет. Выжечь бы. Но сперва понять, не зреет ли здесь какого гнойного нарыва да крамолы. Мне-то в столице доносили, что опальный митрополит Варлаам был весьма уважаем и признан среди здешнего малороссийского священства. Вот и приехал поглядеть, кто за него втихую молится, а кто царю верой служит.
— А ты, как я погляжу, Феофан, уж свою собственную Тайную канцелярию учредил, коли эдакими сокровенными знаниями обладаешь да зорко следишь за всем, что творится в отдаленных епархиях? — кряхтя от натуги, произнес я. — Хотя решение твое правильное. Но и его нужно со мной обсудить.
Я медленно, превозмогая липкий страх и боль, выпрямлялся. Ожидал, что вот-вот с треском начнут расходиться суровые нити швов, и внизу живота станет угрожающе тепло от хлынувшей крови, но всё равно упрямо вставал.
— Батюшка мой, государь великий, а как же нам без сего догляда? Без тайного? — смиренно, но с затаенной искрой в умных глазах, склонил голову патриарх.
Да, черт возьми, он, конечно, прав. Без собственной системы сыска на такой огромной территории — никак. Православная церковь — важная и огромная структура, имеющая немало явных и не очень врагов.
Однако надо будет по возвращении всерьез озадачить главу тайной полиции Антона Дивиера, чтобы он своими ищейками хорошенько «просканировал» церковные верхи. Мне еще не хватало, чтобы Феофан Прокопович, прикрываясь рясой, развил такую же бурную теневую деятельность, как тот самый французский кардинал Ришелье при Людовике XIII.
Не позволю влиять на политику Империи через какие-то свои духовные организации, тем более уж тайные, которые, чего доброго, могут и за самим императором слежку учинить. Мне Меншикова хватило, на кой ляд еще и своего Ришелье взращивать?
— Правильно сделал, Владыка… — выдохнул я, не стремясь сегодя даже спорить с Феофаном.
Я уже стоял на ногах, босыми ступнями ощущая холодные половицы. Стоял и смертельно боялся пошевелиться. Вслушивался в свой организм, концентрируясь на том месте, где, как мне чудилось, прямо сейчас безжалостно рвется плоть. Но тугая льняная повязка оставалась сухой. Или почти сухой — пальцами я всё же нащупал небольшое, размером с медный пятак, липкое пятно проступившей сукровицы. Жить буду.
— Только вот отчего же ты, Владыка, меня еще там, в Петербурге, о киевской смуте не предупредил? — с подозрением прищурился я. — Должен же был знать. В своих кругах церковных общаетесь, не можете друг о дружке не знать.
— Так, Ваше Величество, ты же здесь, на месте, своими очами смотришь. А я лишь как прознал доподлинно, что в Киевской епархии творится, так тотчас и в карету прыгнул. Приехал на подмогу. Не столько по собственной воле здесь всё решать удумал, сколько государю пособить в искоренении скверны.
— Хитрец ты, Феофан. Византиец вылитый. Прыгнул он в карету! — криво усмехнулся я, стирая холодную испарину со лба. — Знал ты всё сильно раньше. Знал, что здесь происходит. Просто руки у тебя из столицы до Малороссии были коротки дотянуться. Впрочем, как стал патриархом, так и времени не было порядок навести. Ладно. Разобрался я здесь уже. А ты — давай, подчищай теперь за мной. Каленым железом выжигай крамолу, если придется. Мне вольнодумство в Малороссии не нужно.
Убедившись, что ноги держат, я вновь предельно аккуратно, стараясь не сгибаться, опустился на край кровати. Боль внизу живота тянула глухо и нудно, но пришло ясное, пьянящее понимание: всё-таки Господь Бог даровал мне ещё некоторое время на этой грешной земле. Намекнул на хрупкость бытия? Ох, ну и таких бы намеков чуточку поменьше…
— Договор-то со старообрядцами будет готов? Вот что тебе надлежало бы денно и нощно готовить, вместо интриг, — строго спросил я, меняя тему. — По моему приезду в Петербург — а я там намерен быть в начале осени — всех людей, коих уважают и слушают старообрядцы, должны представить пред очами моими. И все наши архиепископы синодальные также должны быть в сборе. Окончательно замиряться будем с раскольниками. Договоры подписывать, конец вековой вражде класть.
Было отчетливо видно, что эта тема Феофану ох как не приятна. И ведь он считался самым лояльным к раскольникам. Вернее, к моему любому мнению. Но я знаю, что он было дело останавливал меня, Петра Великого, и раньше от роста угнетения старообрядцев.
Губы Феофана недовольно сжались в тонкую линию. И пусть самые ярые, непримиримые противники соглашения со старообрядцами уже либо предстали на суде Божьем, либо прямо сейчас тихо устраняются самим патриархом от дел — он активно ставит на епархии своих людей, как уверяет, полностью лояльных светской власти. Но сто лет кровавого раскола, пропасти, созданной между двумя ветвями единой, как я считаю, русской конфессии, не засыпешь исписанной бумагой. Я отчетливо понимал: нужно будет не одно десятилетие, чтобы окончательно замириться. Потребуются очень серьезные уступки с обеих сторон.
  
В этот момент тяжелые дубовые двери с грохотом распахнулись.
— Ваше Величество, вы как⁈ — в опочивальню, запыхавшись, ввалился лекарь Пузиков. Камзол на нем был застегнут криво, парик съехал набекрень от быстрого бега.
— Это я тебя, новоиспеченный лейб-медик, хотел бы спросить — как я? Кто из нас медик вовсе? — резко одернул я его, морщась от громкого звука. — Кто из нас, в конце концов, лекарскому искусству обучен? Я или ты?