Падение Левиафана (СИ)

В этот момент во двор форта, скрипя зубами от боли, выполз ее брат. Опираясь на самодельные костыли, превозмогая жестокую слабость, он умудрился вытащить с собой длинное копье. На его изможденном лице читалась непреклонная решимость. Смерть лишь недавно отступила от его изголовья, но юноша всем своим видом показывал: если русский воин падет, он готов встать на его место.
А за стенами, на утрамбованном песке, время внезапно сорвалось вскачь.
  
Вождь племени тикуава, еще секунду назад стоявший спиной к Овцыну, совершил немыслимое. Он развернулся с грацией бросающейся пантеры, и прямо в развороте, с левой руки, метнул свое первое копье.
Бросок был такой чудовищной силы, внезапности и точности, что Дмитрий Леонтьевич попросту не успел среагировать. Он не успел ни вскинуть тяжелый палаш для блока, ни уйти с линии атаки. Смерть ударила прямо в лицо.
Клац!
Страшный, лязгающий удар разнесся над полем. Копье ударило лейтенанту точно в голову. Наконечник из черного обсидиана со звонким хрустом раскрошился в пыль о сталь русского шлема. А точнее, так шведского, найденного когда-то в арсеналах Петербурга.
От тяжелейшего кинетического удара Овцына оторвало от земли. Он рухнул навзничь, со всего маху приложившись спиной и затылком о твердую, как камень, землю. В глазах полыхнула сверхновая звезда.
Вождь торжествующе вскинул руки, оглашая окрестности победным воплем. Более трех сотен дикарей заулюлюкали, затопали ногами, находясь в диком экстазе от величия и непобедимости своего правителя.
Но упиваться триумфом ему пришлось недолго. Опытный убийца, вождь вдруг осознал, что враг не добит. Он несказанно удивился этому, ибо в его мире не существовало головного убора, способного выдержать прямой бросок такой сокрушительной мощи. Череп должен был расколоться, как переспелый плод. Но гладкая, округлая сталь шлема блестяще сыграла свою роль, отведя смертоносное жало по скользящей траектории вверх.
Да, в голове у Дмитрия Леонтьевича сейчас гудел набатный колокол. Разум заволокла мутная пелена тяжелой контузии, а тело на секунду перестало слушаться. Но это было лишь временно. Русская сталь выдержала, кольчуга холодила грудь, а значит, через несколько мучительных мгновений пелена спадет. Он вновь поднимется на ноги, чтобы продолжить этот бой. И тогда пощады не будет.
Вождь тикуава не стал терять ни секунды. Увидев, что враг повержен, он хищной тенью метнулся вперед, на ходу перехватывая двумя руками свое второе, оставшееся копье, и с яростным выдохом занес его над головой для добивающего удара.
Овцын, продолжая лежать на раскаленном песке, сквозь звенящую контузию понимал: встать он уже не успеет. Смерть нависла над ним в образе мускулистого дикаря. Действуя не разумом, а голыми инстинктами, лейтенант вслепую выхватил левой рукой засапожный нож и, скрутившись всем телом, изо всех сил вонзил лезвие в опорную ногу вождя, точно над пяткой, подрезая сухожилие.
Туземец истошно, страшно закричал — так ревет раненый, загнанный в угол огромный зверь. От невыносимой боли его нога подкосилась, и удар копьем, нацеленный в горло русского офицера, смазался. Острое обсидиановое жало прошло по касательной, с треском распарывая сукно мундира и со скрежетом чиркнув по скрытой под ним стальной кольчуге.
Не дожидаясь второго удара, лейтенант перекатился в пыли — раз, другой, стремительно уходя из зоны досягаемости, теряя шлем. Тяжело дыша, Овцын рывком вскинул себя на ноги. Голова нещадно кружилась, перед глазами плясали черные точки, но он усилием воли заставил зрение сфокусироваться.
Хромая и оставляя на песке кровавые следы, вождь медленно двигался в сторону Дмитрия Леонтьевича. Лицо аборигена перекосило от первобытного гнева и боли, но он больше не спешил. Он не стал метать свое последнее копье: тот идеальный, смертоносный бросок, которым он изничтожил множество врагов, сегодня дал осечку. А значит, не было никакой уверенности, что, рискнув оружием снова, он добудет победу.
На самом деле вождя смущал тяжелый клинок в руках бледнолицего. Длинный, слепящий на солнце «нож», созданный из неведомого, небьющегося камня. Впрочем, правитель тикуава давно понял, что это не камень. Неделю назад его разведчикам удалось зажать в джунглях русского морского пехотинца. Солдат отбился и ушел, но потерял часть амуниции. Так у вождя появился трофей — тяжелый тесак, притороченный сейчас к его поясу. Именно этим чужеземным оружием дикарь намеревался вспороть грудную клетку поверженного командира пришлых, чтобы вырвать его еще бьющееся сердце.
Вождь с коротким гортанным рыком сделал ложный выпад и замахнулся копьем, метя в живот. Но Овцын, к которому возвращалась ясность ума, легко прочитал этот маневр. Лейтенант сделал короткий, пружинистый шаг в сторону и со страшной силой рубанул тяжелым кавалерийским палашом по древку.
Раздался сухой треск. Широкое лезвие перерубило, а скорее сломало, прочное дерево как тростинку, оставляя в руках опешившего вождя лишь бесполезную короткую палку.
Абориген змеей отпрыгнул назад. Отбросив огрызок копья, он мгновенно выхватил традиционную гавайскую дубинку, усеянную акульими зубами, а в левую руку взял тот самый трофейный русский тесак.
Лейтенант замер, тяжело дыша сквозь стиснутые зубы. Он ждал подвоха, ждал, что сейчас в него полетит дубинка или нож, а потому не спешил бросаться в самоубийственную атаку, кружа по песку. Но вождь стоял на месте, как вкопанный, лишь его налитые кровью глаза неотрывно следили за каждым шагом пришлого.
И тут Дмитрий Леонтьевич решился. Нервы, натянутые до предела, лопнули. Занеся над головой тяжелый палаш, он с глухим криком ринулся на неподвижного врага. Это был простой, незатейливый удар сверху вниз, в который лейтенант вложил весь свой вес и всю накопившуюся ярость.
Но вождь продемонстрировал нечеловеческую, звериную реакцию. Он неимоверно извернулся, пропуская лезвие палаша в волоске от своего плеча, сделал скользящий шаг в мертвую зону под руку Овцына и наотмашь полоснул трофейным тесаком в беззащитный бок русского офицера.
Смерть снова дохнула в лицо, но кольчуга приняла удар на себя. Раздался пронзительный, режущий слух скрежет металла о металл — тесак высек искры из стальных колец, но не пробил их.
Понимая, что второго шанса не будет, лейтенант не стал отскакивать. Прямо в движении, повинуясь инерции своего промахнувшегося удара, он резко развернулся всем корпусом. Без сильного замаха, но страшно дорабатывая плечом и бедром, Овцын обрушил эфес и лезвие палаша на голову вождя.
Время словно остановилось. Застывшая гримаса торжества так и осталась на лице того, кто был всего в одном вздохе от великой победы и объединения всего острова под своей жестокой рукой. Тяжелый палаш с жутким, влажным хрустом разрубил увенчанный перьями череп вплоть до самой переносицы, мгновенно обрывая жизнь узурпатора.
Грузное тело дикаря рухнуло в горячую пыль.
Над полем боя повисло тяжелое, давящее молчание. Онемели сотни аборигенов, потерявших своего непобедимого лидера. Молчали и русские воины, стоявшие у ворот форта. Они внимательно и с замиранием сердца наблюдали за этим коротким, но страшным боем. Солдаты отчаянно болели за своего командира, но в их глазах читалось мрачное недоумение: почему один из лучших фехтовальщиков флота был на волосок от гибели?
Только сейчас пришло пугающее осознание. Эти дикие аборигены, которые так легко и обильно гибли от залпов русских фузей в строевом бою, в честном рукопашном поединке представляли собой колоссальную, смертельную угрозу. И даже самым опытным, закаленным в европейских баталиях воинам империи было чему у них поучиться, чтобы не оставить свои кости на этих райских берегах.
  
— Толмач! Переводи! — хрипло закричал Дмитрий Леонтьевич. Он тяжело опирался на эфес окровавленного палаша, запыхавшись не столько от скоротечного, но изматывающего боя, сколько от леденящего осознания: только что его жизнь висела на тончайшем волоске. — Переводи слово в слово! Я желаю мира. Но отныне этот остров принадлежит мне. Мне и моей будущей жене, которая по праву крови должна была стать здесь королевой.