Падение Левиафана (СИ)
Нинуа уже всё решила. Впервые в ее жизни сошлись воедино все нити: она выбрала мужа не только по зову горячего сердца, но и холодным разумом. Вот он стоит перед ней — высокий, статный, затянутый в мундир. Смотрит на нее так, как редко какой воин смотрит на женщину: с уважением, с затаенной нежностью. И в этом повисшем над раскаленным песком молчании ей чудился невысказанный вопрос: «Что нам делать?»
Однако девушка немного ошибалась. Овцын прекрасно знал, что делать. Как русский морской офицер, он был обязан продемонстрировать всю несокрушимую мощь оружия империи. И раз уж их отряд встал на чью-то сторону, если сама судьба дает шанс покорить эту землю без лишних моральных терзаний, жестоко наказав злодеев, — значит, он это сделает. Без малейших колебаний.
Но выходить один на один с этим вождем… Овцын стиснул челюсти, наблюдая за противником. Туземец был немолод, кожа его дубилась под безжалостным солнцем десятилетиями, но тело состояло из сплошных сухих, жилистых мышц. Он держал в руках два длинных копья с наконечниками из черного камня и крутил ими так стремительно, что в воздухе стоял непрерывный хищный свист.
Смертоносная пляска завораживала — впору было в столичных театрах на потеху государю показывать. Но лейтенант понимал: это не игра. Сойтись с ним в ближнем бою — чистое самоубийство. Никто из русских солдат или матросов не владел холодным оружием с такой пугающей, звериной грацией.
— Скажи, толмач, — Овцын не отрывал взгляда от пляшущего вождя. — Ты уже знаешь их дикие повадки. Если я не стану играть в их благородство, а просто вскину пистоль и всажу ему свинцовую пулю промеж глаз… Как это расценят остальные?
Толмач, утирая пот со лба, нервно пожал плечами.
— Как сказать, ваше благородие… Коли вызвали на поединок, бить можно чем угодно. Но тутошние воины верят: чтобы доказать свою ярость и право на власть, надобно биться костью о кость. Дубинками или копьями. Огненный бой они сочтут колдовством, а не доблестью. Устрашатся, да, но не покорятся душой.
— Дозвольте, я вместо вас выйду, командир! — хрипло подал голос стоявший рядом сержант, ветеран с изрубленным шрамами лицом, тяжело опираясь на фузею.
— Ага, чтобы вся слава тебе одному досталась? — криво, одними губами усмехнулся Овцын, пытаясь скрыть за шуткой нарастающее напряжение.
Он уже знал, что местные воины — это очень серьезно. Видел, что умеют туземцы вытворять с копьями, даже со своими небольшими дубинками, которые кажутся детской игрушкой, но ведь убивают по-взрослому, всерьез.
Если бы не одно «но» — вбитый с молоком матери дворянский кодекс чести, — Дмитрий Леонтьевич так бы и поступил. Просто скомандовал бы дать залп. Сначала пулю в увенчанную перьями голову вождя. А затем картечью из крепостных пушек по толпе из трех сотен аборигенов, замерших в сотне шагов от рва.
А уж коли вступят штуцеры с их нарезным боем, да если выпустить в поле десяток всадников, закованных в тяжелую рейтарскую броню, — бой превратится в бойню. Исход будет решен за четверть часа, и земля пропитается кровью мятежного племени тикуава.
Но дворянская честь жгла изнутри каленым железом. А еще — это почти непреодолимое, первобытное мужское желание доказать своей женщине, смотрящей сейчас на него во все глаза, что он не трус, прячущийся за пушками. Что он достоин ее.
— Я иду, — голос Овцына зазвучал глухо, но твердо, как удары корабельного колокола. — Если меня сразят… насмерть… приказываю немедленно открыть огонь на поражение. Уничтожить всех до единого. И не сметь обижать Нинуа, клянусь моей памятью!
Возразить ему никто не посмел. Здесь его слово было законом, он — комендант этой крошечной, затерянной на краю света твердыни. Капитан русского фрегата, чьи мачты виднелись в бухте, всё еще стоял на якоре, но буквально через три дня должен был сняться и уйти к берегам Калифорнии — в Новую Московию, как называли этот щедрый край его нынешние хозяева. Овцын был обязан обеспечить безопасность форта до ухода корабля.
Перед тем как шагнуть за ворота, лейтенант скрылся в небольшой караульной избе. Там, в полумраке, прячась от посторонних глаз, он торопливо расстегнул ворот мундира и проверил поддетую под сукно легкую, но прочную кольчугу. Защита, невидимая врагу. Поколебавшись мгновение, он потянулся и снял с полки тяжелый стальной шлем. Его соперник щеголял в высоком боевом уборе с тремя петушиными гребнями. Что ж, сталь против перьев — вполне справедливый ответ.
Тяжелая калитка в крепостных воротах со скрипом приоткрылась. Вперед, чеканя шаг, вышли пятеро морских пехотинцев. Слитным движением они вскинули фузеи, взяв на прицел вождя и его свиту. С той стороны тоже стояли пятеро телохранителей. Но как только фигура русского командира в глухом шлеме появилась в проеме ворот, дикари исполнили свой ритуал: каждый из них поочередно приложил ладонь к плечу своего вождя, прощаясь, и медленно, не поворачиваясь спиной, отступил к основной массе бойцов тикуава.
Они остались один на один на выжженном солнцем песке, у крепостного рва, сразу за вкопанными рогатками.
Овцын поднял взгляд. Над бухтой стремительно наливались свинцом тучные кучевые облака, предвещая скорую тропическую грозу. Воздух стал влажным, душным и тяжелым. Лейтенант мысленно, про себя, вознес короткую молитву Господу Богу, размашисто перекрестился и твердым, чеканным шагом направился навстречу противнику.
Где-то в глубине души Дмитрий Леонтьевич понимал дикость происходящего, но упрямо воспринимал представителей местной элиты как своеобразное дворянство. А значит, русскому офицеру надлежало показать, что дух его не слабее, и от честной дуэли он не уклонится.
Ведь государь приписал считать вождей разных дворянами, если те, конечно, примут русское подданство. Вот и Нинуа — дворянка. Его Нина!
Глупость… Непростительная, смертельно опасная глупость. И самое интересное, что Овцын, командир и стратег, осознавал это кристально ясно. Но горячая молодая кровь, бурлящая адреналином, уязвленная гордость и первобытный мужской азарт брали верх над холодным рассудком.
Лейтенант морской пехоты Российской империи, волею судеб возведенный еще и в мичманы, решительно рванул из ножен тяжелый кавалерийский палаш. Клинок с хищным шипением покинул укрытие. Овцын небрежным, широким жестом отшвырнул ножны в сторону — пути назад не было.
Увидев обнаженную сталь, вождь враждебного племени победно вскинул руки с зажатыми в них копьями и издал гортанный, пронзительный рык, обращаясь к небесам. Затем он резко развернулся к своим соплеменникам, выкрикивая слова боевого клича. В ответ над долиной взметнулся оглушительный гвалт — сотни луженых глоток взревели в едином порыве, распаляя своего правителя перед грядущей кровью.
Нинуа, до этого момента стоявшая безмолвно, подобно изваянию, и лишь неотрывно следившая за любимым, вдруг сломалась. Забыв обо всем, она рванулась к приоткрытым вратам.
— Ну куды ж ты, девка! — тяжелая рука сержанта легла на ее плечо, намертво преграждая путь. — Это дела мужские. Честь дворянская задета, не след бабе под руку лезть. Дурында ты, за тебя ж командир так… Цени!
И тут произошло то, чего старый служака никак не ожидал. Девчонка, казавшаяся ему высеченной из кремня, ни разу не проронившая ни слезинки в самых лютых переделках, вдруг судорожно всхлипнула и горько расплакалась, уткнувшись в плечо многоопытного солдата. Он был самым старым воином в отряде Дмитрия Леонтьевича, хоть ему едва минуло сорок пять лет.
— Ну, полноте, будет тебе водопады-то лить! — смущенно, но ласково забасил сержант, неловко похлопывая самую знатную из здешних дев по спине. — Ты ж командира нашего не знаешь в деле! Он оттого над нами и поставлен, что самым лихим среди всех гардемаринов да мичманов оказался. А уж как шпагой да палашом махать обучен — залюбуешься! Никакой дикарь против его науки не выстоит.
Она не понимала его слов, но сам рокочущий тембр голоса, эти неумелые, отеческие поглаживания солдата, годившегося ей в отцы, странным образом успокаивали девушку и вселяли в ее сердце надежду.