Падение Левиафана (СИ)

— Но ведь песочек выходил, ваше величество, — ровным, отстраненным голосом отозвался лекарь. Будучи от природы человеком на редкость застенчивым и робким, в своем ремесле Пузиков мгновенно преображался, обретая ледяное спокойствие настоящего хирурга.
— Песочек, может, и выходил… Но сейчас я думаю о другом, — я нашел в себе силы приподняться на локте и вперил в Волынского тяжелый, не терпящий возражений взгляд. — Никому ни слова о моем приступе. Узнаю, что болтал — на колу сгною. Понял?
  
Генерал-губернатор, побледнев до синевы, только испуганно закивал.
— Духовника сюда. Немедленно. Завещание мое, ранее составленное, принести! И всех чиновников высших, кто нынче в Киеве обретается, — ко мне! — рубил я распоряжения, хотя каждое слово отзывалось новым взрывом огня в животе.
Что-то мой приступ усиливается. Нет, это очень серьезно.
  
Глава 10
 
Киев.
23 июля 1726 года.
Всё же Господь дает мне недвусмысленный знак. Нечего мне больше засиживаться в этом времени. Остается лишь надеяться, что это естественный ход вещей, а не прямое вмешательство тех неведомых сил, что забросили меня в это тело. Возможно, они решили, что моя миссия окончена, и теперь мне одна дорога — в могилу. Пришел в этот мир с болью, уходить так же через боль? За что? Я разве сделал много ошибок?
Я проводил работу на ошибками и многое изменил. Я помирил семью. Сделал это, когда казалось, что невозможно. К примеру, как можно простить деда за смерть собственного отца? Но Петруша сейчас искренне ко мне, такое чувствуется. Он учится, но готовится стать хорошим императором.
В чем моя ошибка? Может в том, что почти безболезненно, причем для двух стран, я решил вопрос со Швецией? Не было мучительных кровопролитных войн, а была уникальная военная операция. И нет геноцида шведов, а имеет место только ссылка неугодных элементов в русскую Сибирь, которая, как кажется все переварит, как огромный здоровый желудок.
Или в том вины мои, что я способствую промышленному перевороту в России? Что армия увеличивается и качественно и количественно?
И сколько бы я не задавал такие вопросы, все равно боль не отступала. И страх… Ибо то, что я сам себе диагностирую, в этом проклятом веке означает неминуемую и мучительную смерть.
— Твою же! — боль оказалась на новом уровне.
Сначала это было похоже на глухой, тяжелый удар изнутри. Словно кто-то вогнал мне в правый бок, чуть ниже ребер и ближе к спине, раскаленный железный штырь. Я судорожно вдохнул, пытаясь расправить грудь, но боль взорвалась, расходясь огненными кругами по всему животу и отдавая в пах.
Пальцы сами собой разжались, выпустив карандаш. Он покатился по столу и с сухим стуком упал на пол.
— Ваше величество? — встревоженно подался вперед Волынский.
Я попытался ответить, сказать, что это просто спазм, но вместо слов из горла вырвался сдавленный, хриплый стон. Мир перед глазами внезапно поплыл, окрашиваясь по краям в серый цвет. Я инстинктивно схватился за столешницу, сгребая в кучу чертежи будущих линейных кораблей, нового города, план развития Новороссии, — все полетело на пол, когда ноги подкосились. Тяжелое кресло отлетело назад, и я рухнул на дощатый пол, скрючившись в позе эмбриона.
В голове билась только одна паническая мысль: «Началось. Почки. То самое, от чего умер настоящий Петр. Мочекаменная болезнь, уремия, отказ органов… Неужели история берет свое⁈ Неужели все, что я здесь строил, рухнет вот так, прямо сейчас, на грязном полу походного кабинета?»
— Лекаря! — истошно, срывающимся фальцетом заорал Волынский, бросаясь к дверям. — Пузикова сюда! Живо!!!
Время превратилось в вязкий кисель, состоящий только из пульсирующей агонии. Каждое биение сердца отдавало в правый бок так, что темнело в глазах. Меня рвало желчью, тело покрылось липким холодным потом.
Когда Пузиков влетел в кабинет, он едва не споткнулся о бросившегося к нему Волынского. Доктор упал на колени рядом со мной, наверное сильно ударился. Но не так больно, как было сейчас мне.
Я успел взглянуть в сторону Пузикова. Его обычно спокойное, умное лицо сейчас было белым как мел. Наверняка понимал: если император испустит дух у него на руках — ему не сносить головы.
— Пузикова не трогать, если что… — нашел в себе силы я сказать.
Но надо отдать ему должное. Паника длилась лишь секунду. Эмпатия, та самая искра истинного врача, о которой я всегда догадывался, взяла верх. Он оттеснил причитающего Макарова, который так же ворвался в кабинет, и быстро расстегнул на мне камзол, разрывая ворот рубахи.
— Государь… где болит? Мочитесь ли кровью? — его пальцы, холодные и твердые, легли мне на живот.
— Мне что помочиться сейчас? Остолоп. Почем знать… Почки… — прохрипел я, едва ворочая языком. — Камень… наверное.
Пузиков быстро, но осторожно прощупал поясницу. Затем его руки перешли на живот. Когда он мягко надавил на правую нижнюю часть брюшины, а затем резко отпустил руку, меня выгнуло дугой от нечеловеческой, режущей боли. Я закричал, вцепившись в рукав лекаря.
Сука! Я ведь догадывался. И лекарь догадался, стал определять то, чего я боюсь, так, как я его сам учил.
— Нет, государь, — голос Пузикова дрогнул, но он заставил себя говорить твердо. — Это не почки. Боль отдает в спину, это верно, но источник здесь, — он снова указал на правый нижний угол живота. — Слепнева кишка воспалилась. Илеус. Злое воспаление.
Мой затуманенный болью разум на секунду прояснился. Слепая кишка. Воспаление.
Аппендицит. У меня долбаный аппендицит. Отросток загнут назад, к почке, потому и боли такие. Я думал об этом, но даже себе не решался признаться. И боли такие, как при почечной болезни.
— Что… что делать? — просипел я, чувствуя, как накатывает жар. Температура, судя по всему, уже перевалила за тридцать девять.
Пузиков отвел глаза. Его кадык нервно дернулся.
— Пустим кровь, государь. Поставим прохладные клистиры. Дадим опийной настойки для сна. Если Господу будет угодно… нарыв рассосется.
— А если лопнет? — я впился взглядом в его лицо. Лекарь побледнел еще сильнее и опустил голову.
Спрашивал, а ведь и сам знал ответы. Но в таких критических ситуациях часто человек с надеждой хочет слышать что-то иное… Но… иное сейчас — это откровенная ложь. Все плохо.
— Тогда Антонов огонь в нутро пойдет. Сутки, государь. И все.
Перитонит. В восемнадцатом веке это стопроцентный, мучительный конец. Никаких антибиотиков. Никакой реанимации.
Я скрипнул зубами так, что едва не сломал их. Жить хотелось нестерпимо. Не только ради себя — ради всего того, что было запущено. Верфи, заводы, армия, Новороссия… Без меня они перегрызутся, и Россия снова откатится в болото боярских интриг.
Мне бы еще немного времени, мне бы турок победить, с Китаем пересмотреть договор, мне бы… Я, как и каждый человек жить хочу. Но не эгоистом, а чтобы помочь семье и стране.
— Резать, — выдохнул я. — Будем резать.
Пузиков вздрогнул, словно я ударил его хлыстом по лицу.
— Что⁈
— Резать, я сказал! — я собрал все оставшиеся силы, приподнимаясь на локте, и схватил лекаря за грудки. — Вскрыть брюхо и отрезать этот гнилой отросток!
— Государь, помилуй! — Пузиков в ужасе попятился, едва не упав. — Да как же… в живот ножом⁈ Никто в мире такого не делает! Смерть наступит от одного лишь вскрытия нутра! Я не мясник, ваше величество, я не смею!
— Слушай меня, сукин сын! — прорычал я, и от моего тона Волынский, стоявший у дверей, сполз по стене. — Если ты не отрежешь это прямо сейчас — я сдохну к утру. И ты пойдешь на плаху. Но если ты сделаешь, как я велю, — у нас есть шанс.
  
— Но как⁈ Я не знаю…
— Я знаю! — я откинулся на спину, тяжело дыша. — Готовь инструмент. Ножи, иглы, шелковые нити. Слушай приказ. Все железо — бросить в кипяток. Нити выварить в вине. Добудь чистейшего спирта, самого крепкого, какой найдешь. Две бутылки. И опий. Много опия.