Падение Левиафана (СИ)

Пузиков замер на секунду, в его глазах боролись первобытный ужас перед святотатством (резать помазанника божьего!) и исследовательский инстинкт врача, которому предлагают совершить невозможное.
— Если попробуешь и не получится, тебе ничего не будет. На то слово мое императорское. Если не станешь ничего делать и я помру, то чтобы его на кол посадили и кожу лоскутами снимали при этом, — сказал я, силясь не заорать от Боли.
  
Врач ли победил и профессиональный интерес Пузикова, или его страх — не важно. Доктор вскочил на ноги и принялся отдавать отрывистые приказы оцепеневшим слугам.
Меня перенесли на широкий стол, сбросив остатки документов на пол, а после облив стол спиртом. Боль становилась невыносимой, сознание то и дело мигало, проваливаясь в черную пустоту.
— Вспомни, Пузиков, что я говорил, что такие операции возможны. Сделай это, — сказал я с надеждой.
А потом… обжигающий вкус спирта, смешанного с лошадиной дозой опиевой настойки. Я сам заставил себя выпить почти кружку. В голове зашумело, комната поплыла. Четверо дюжих гвардейцев навалились на мои руки и ноги, намертво прижимая к столу. Я силился не уйти в сон. Не для того обезбол был. А чтобы я мог выдержать операцию, но при этом оставаться в сознании.
Пузиков стоял надо мной. Он закатал рукава до локтей. Его руки и предплечья были красными — он мыл их в горячей воде со щелоком так остервенело, что едва не содрал кожу, как я ему и велел.
— Государь… — голос его дрожал, в руках блестел вываренный скальпель. — Я готов.
— Вот здесь, — я непослушным пальцем провел косую линию внизу живота, от пупа к подвздошной кости. — Режь наискось. Разведешь мышцы крюками. Найдешь слепую кишку. На ней будет отросток… красный, опухший, как гнилая сарделька. Перевяжешь его у основания шелковой нитью. Туго перевяжешь! И отрежешь то, что выше узла. Понял?
Как же я благодарен тому, что в прошлой жизни у меня был аппендицит, что я, отходя от операции лазил в поисковиках и смотрел про то, что со мной сделали доктора. Так, поверхностно, но вроде бы же ничего сложного в операции не было? Ведь так?
Тем временем хирург приноравливался делать разрез.
— Понял, государь, — Пузиков сглотнул.
— Дай мне деревяшку в зубы, — прохрипел я. — И что бы ни случилось… как бы я ни орал… не останавливайся. Иначе убью.
В зубы мне сунули обмотанный чистой тряпкой кусок дерева. Лекарь плеснул мне на живот ледяной спирт.
А затем скальпель вонзился в плоть.
Даже опиум не мог заглушить этого. Это был ад. Я зарычал сквозь кляп, выгибаясь так, что гвардейцы едва удержали меня. Я слышал влажный хруст разрезаемой ткани. Запахло кровью и медью. Я дал себе слово, что вплотную займусь вопросами местной и общей анестезии.
— Развожу мышцы… — донесся до меня откуда-то издалека напряженный, но внезапно абсолютно спокойный голос Пузикова. Хирург в нем окончательно вытеснил испуганного подданного. — Вижу кишку. Господи Иисусе…
Я скосил глаза. Лицо доктора было залито потом, он сосредоточенно копался в моей ране. — Отросток черен на конце. Еще немного, и прорвался бы гноем внутрь, — бормотал он себе под нос. — Вяжу нить. Тяну…
Очередная вспышка боли едва не лишила меня сознания, когда он натянул брыжейку.
— Режу.
Щелк.
— Готово.
Я выплюнул деревяшку, тяжело хватая ртом воздух.
— Протри все спиртом… прямо внутрь, — прошептал я. Говорить в голос не было сил.
Пузиков не стал спорить. Он взял чашу и окунул тряпку, смоченную спиртом прямо в открытую рану. Вспышка боли была такой силы, что мир перед глазами взорвался тысячей ослепительных искр.
«Не обжог ли я плоть?» — пронеслась мысль.
Сквозь надвигающуюся темноту я чувствовал, как игла прошивает мои мышцы и кожу, стягивая края немыслимого для этого века разреза. Лекарь шил быстро, умело, его руки больше не дрожали. Он только что шагнул в вечность, сделав то, до чего медицине оставались еще десятилетия.
— Спи, государь, — услышал я мягкий, успокаивающий голос Пузикова, когда он накладывал холщовую повязку. — Самое страшное позади.
«Надеюсь… — подумал я, погружаясь в тяжелый, наркотический мрак. — Надеюсь, что флот мы все-таки построим…»
И сознание окончательно покинуло меня.
* * *
Мадагаскар.
24 июля 1726 года.
Еще не так давно жара стояла такая, что, казалось, плавится сама палуба. Смола в швах между досками пузырилась и липла к подошвам, а воздух над заливом дрожал, искажая очертания далеких пальм.
Капитан-командор Иван Михайлович Кошелев стоял на шканцах фрегата «Святой Михаил», опершись о фальшборт. Плотный суконный мундир с золотым шитьем, совершенно не предназначенный для Индийского океана, превратился в орудие пытки, но Кошелев не позволял себе даже расстегнуть воротник. Перед командой нужно держать фасон.
Да это уже так, цветочки увядшие, а ягодки спелые были, когда три корабля выходили из Атлантики в Индийский океан. Вот тут покрутила роза ветров изрядно, да шторм поймали неслабый. Но стоило выйти в воды Индийского, как все стихло, а легкий ветерок мерно нес три фрегата в сторону Мадагаскара.
За кормой флагмана, тяжело покачиваясь на бирюзовых волнах, шли «Сампсон» и «Ягудиил». Три первоклассных русских фрегата. Трюмы ломились от пороха, свинца, парусины и бочонков с солониной. На вооружении были новые пушки. Эти фрегаты переоснащались в первую очередь. И денег у капитанов было столько на разные расходы и даже на взятки, что иноземцам и не снилось, если они только не капитаны пиратов и каперов.
Получилось закупиться в Столовой бухте Капстата, голландской фактории. А до этого и португальские пункты принимали русские корабли. Мол, шли те в Индию.
Расчет был прост. Голландцы в Индии представлены были слабо, они в основном на островах Пряностей. А то, что англичане начали сильно конкурировать с Нидерландами за океан — факт. Лучшее — стравить Англию и Россию, которая, по мнению многих, просто не имела ресурсов на такие океанские войны, чтобы ослабить англичан. И то, что у русских с лаймами есть проблемы вплоть до предвоенного состояния, многие знали. По океану слухи распространяются быстро.
Так что русским давали все нужное, даже знаменитой в определенных кругах капстатской капустой снабдили вдоволь. За серебро, конечно, но без того, чтобы иметь что купить, серебряные монеты бесполезны. Не знали они, каковы истинные намерения русских. А матросы даже не сходили на берег, чтобы проболтаться.
Была бы возможность, так еще и за погоду заплатили бы. А то выйти на палубу — холод пронизывает. А в кубриках потели, матерясь вполголоса, три сотни отборных морских пехотинцев. И такой смрад стоял…
Они дошли. Вопреки всему.
Кошелев скользнул взглядом по свежей деревянной заплате на грот-мачте — памяти о «гостеприимстве» просвещенной Европы. Во французском Бресте, куда эскадра зашла пополнить запасы пресной воды, их попытались запереть на рейде.
Местный интендант, ссылаясь на какие-то нелепые карантинные предписания, приказал перегородить выход из гавани, явно намереваясь разоружить непонятных чужаков с диковинным Андреевским крестом на мачтах.
— Дать бой, уйти!
— С боем уйти!
Вот так однозначно капитаны фрегатов принимали решения, что делать в такой ситуации. Никто не собирался сдаваться, отдавать русские корабли без боя. Позор! Лучше смерть.
Кошелев тогда только злорадно улыбался, наполняясь решимости. И церемониться не стал. «Святой Михаил» снялся с якоря и, выкатив пушки из портов, дал предупредительный залп поверх крыш портовой таможни. Французы так опешили от подобной наглости, что русские фрегаты успели поймать ветер и прорваться с боем сквозь цепь береговых батарей, отделавшись лишь пробитыми парусами да парой щепок в рангоуте.
  
Казалось, что французы отравятся в погоню, но нет…
Видимо, сыграла свою роль еще и политика. Завидев английские корабли, которые только того и ждали, чтобы увязаться в погоню, французским капитанам срочно запретили выход в море.