Падение Левиафана (СИ)

Первое, что, на мой взгляд, обязано дать колоссальную прибыль и превратить Новороссию в мощный промышленный центр — это овцеводство. Производство шерстяных тканей, сукна для армейских мундиров, одеял и теплой одежды. Кроме того, это надежная основа продовольственной безопасности всего южного края.
Второе, что принесет немало золота — пусть не сразу, но лет через пять я твердо рассчитываю на отдачу — виноделие. Да, татарским мусульманам по вере их пророком виноградным соком броженым заниматься не след.
  
Но именно поэтому я и твержу: пусть остаются греки да армяне! Более того, нужно переманивать сюда французов и итальянцев, чтобы ставили культуру виноградарства. Крым с его благодатным солнцем — такая природная зона, где лоза будет зреть не хуже, чем на юге Франции. Так отчего же нашему вину быть хуже ихнего?
Третье, что уже внедряется и дает первые плоды — коневодство. В районе Бахчисарая мы уже заложили первый крупный завод. Армия способна поглотить немыслимое число лошадей. Кажется, сколько ни строй этих гигантских конезаводов, а потребность никуда не исчезнет. Особенно сейчас, когда мы ведем тяжелые, интенсивные кампании и с нуля формируем тяжелую русскую кавалерию. Это один из главных родов войск, которому в ближайшем будущем предстоит ковать для нас новые победы, причем с прицелом уже на масштабные европейские войны.
В глобальном же замысле Новороссия должна стать крупнейшим торговым узлом — южными воротами империи. Насколько нам удастся воплотить все цели в текущей войне — пока до конца не ясно. Признаться, я самонадеянно полагал, что к этому моменту наши полки уже будут стоять где-нибудь на Дунае, пинками гоня турок к Босфору. И потому планы несколько отодвигаются к реализации.
Враг наш оказался отнюдь не дураком и не пугалом для битья. Султан прекрасно понимает, чем грозит ему проигрыш, и потому выжимает из своей империи все соки, бросая в бой колоссальные резервы, которых у Османов, к сожалению, пока еще в избытке. Ну и французы помогают, опыт еще перенимают, небось. Но ничего не поделаешь. Раз в драку ввязались, нужно биться без оглядки.
И я заставлю Блистательную Порту, как минимум, согласиться на беспрепятственный проход всех наших и иностранных коммерческих судов через проливы в русские порты Новороссии и Крыма. Это наша программа-минимум, не считая, разумеется, окончательного и безоговорочного юридического признания этих земель в составе Российской империи.
А уж если пойдет прямая торговля с Испанией, с итальянскими княжествами, да хоть с самими османами — регион неминуемо и сказочно расцветет.
— Ну, давай дальше, — тяжело вздохнул я.
Поверхностно поработать с Волынским сегодня явно не удастся. Было очевидно, что мы засядем над этими талмудами едва ли не до полуночи. Но мой расчет строился на том, что самое большее через три недели я покину ставку. И мне жизненно необходимо было убедиться, что люди, остающиеся здесь на хозяйстве, четко понимают свою задачу. Им предстояла титаническая работа: сперва сделать новые регионы самодостаточными, а затем превратить их в кузницу имперского благополучия. Ошибок я не терпел.
Снова едва заметно кольнуло в боку. Боли болями — благо, накатывали они теперь лишь изредка, и я порой даже надеялся, что это просто фантомная память истерзанного тела, — но государственная машина простоя не терпит. Работать надо.
— Перейдем к флоту… — произнес я, придвигая к себе следующую стопку бумаг.
— Ваше императорское величество, — Волынский осторожно перебрал стопку чертежей, не решаясь поднять на меня взгляд. — А тот проект строительства флота, коий был утвержден вами ранее… он более не подходит?
— Отчего же, подходит, — глухо отозвался я, тяжело постукивая костяшками пальцев по дубовой столешнице. — Но о другом я хотел спросить тебя, Артемий Петрович. Как обстоят дела с лесом? Сколько мореного дуба заготовлено под Воронежем? А сколько на Брянщине? Наладили ли на тех сушильнях печи да воздушные обдувы, как я чертил? Или мы по старинке будем корабельный лес десятками лет вялить, пока турки над нами смеяться будут?
Слова оборвались. Что-то острое, безжалостное вновь вонзилось в правый бок и раскаленной проволокой прострелило вниз, в самый пах. Боль была такой пульсирующей, такой осязаемо плотной, что скрыть ее оказалось практически невозможно. К такому удару следовало готовиться, сжав зубы и вцепившись в подлокотники, а она ударила исподтишка, подло, именно тогда, когда я уже начал надеяться, что недуг отступил. Я судорожно втянул воздух сквозь стиснутые челюсти.
Волынский мгновенно побледнел. Его показная чиновничья бравада мигом слетела.
— Ваше величество? — он подался вперед, едва не опрокинув чернильницу. — С вами всё в порядке? Сказывали, государь, что вы в недуге, но сейчас я вижу… Лицо на вас нет! Дозвольте лекаря кликнуть⁈
В его голосе звучал неподдельный, животный испуг.
— А ты о чем сейчас больше печешься, Артемий Петрович? — с трудом выдавил я, задыхаясь. Холодный пот уже катился по вискам, но я заставил себя поднять на него тяжелый, свинцовый взгляд. — О том ли ты волнуешься, что тайные мои сыщики проведали, как ты четыре сушильни приписал к тем двум дюжинам, что под Воронежем и Брянском поставлены? Или и впрямь беспокоишься, что государю твоему дурно стало?
Я выдохнул, чувствуя, как обжигает губы собственный воздух. Накатывал жестокий жар. Сердце колотилось в груди так часто и гулко, что впору было не лекаря звать, а священника, и страшно было вовсе не за себя — за державу. Я уже умирал однажды. Мне у судьбы просить больше нечего, она и так отсыпала мне сверх всякой меры, забросив в это изношенное, больное тело.
Но я молчал, превозмогая слабость, нарастающую боль и ждал ответа. Пусть знает, стервец, что глаза у меня везде. А ведь там и соглядатаев особых не требовалось — достаточно было приехать на место и по пальцам пересчитать те кирпичные печи, о которых он мне так гладко отчитывался.
Прямой вины Волынского в воровстве не было. Доклад сей ему на стол лег еще до того, как я официально возложил на него бремя генерал-губернатора Новороссии и Тавриды. Подсунули бумагу, а он и подмахнул. Но в том и вина его тягчайшая — не проверил. Не пощупал своими руками огромное хозяйство, коему отныне он полный хозяин. А ведь эти новые сушильни были жизненно необходимы! Мой новаторский метод выпарки древесины работал блестяще, экономя казне годы, и его прямой обязанностью было вцепиться в это дело бульдожьей хваткой. Проследить за всем лично, чтобы ни одна воровская крыса больше не смела казну доить и его обманывать.
Между тем приступ набирал силу, скручивая внутренности безжалостным жгутом. Я понимал: не будь сейчас в кабинете этого сановника, я бы уже рухнул на пол, подтянув колени к подбородку, и выл бы от боли. Она нарастала, затопляя сознание темной, удушливой волной.
— Повезло тебе, Артемий Петрович, что я нынче этими проклятыми коликами маюсь, — тяжело, с хрипом бросил я, чувствуя, как темнеет в глазах. — Не стану я тебя прямо сейчас воспитывать. Но погодя… взыщу так, что мало не покажется…
Боль резанула так, что я не выдержал. Воля дала сбой. Меня буквально швырнуло на пол, и я скрутился в позу эмбриона, судорожно хватая ртом воздух. Глаза у Артемия Петровича едва на лоб не полезли от непередаваемого ужаса.
При дворе все знали, насколько я терпелив и как ненавижу выказывать хоть каплю слабости на людях. Эмоции допускались лишь в узком кругу семьи, да и то предельно скупые. Я привык терпеть. Даже когда на верфи сорвавшийся тяжелый кузнечный молот влетел мне прямо в грудь, сломав ребро, я не издал ни звука, сдержав кровавый кашель за кривой, жутковатой улыбкой. А сейчас — корчился на досках, как раздавленный сапогом червь.
  
— Медика! — истошно, срывая голос, закричал Волынский.
Дверь едва не слетела с петель — в кабинет ворвался лекарь Пузиков.
— Что-то, докторишка, худо мне… — прохрипел я, глядя сквозь серую пелену на его лицо. — И сдается мне, не почки это вовсе.