Пепел Павильона Сливы (СИ)
По рядам зрителей пронесся тот особенный шелест, который я уже научилась узнавать, — шелест разом раскрываемых вееров, за которыми прячут торжествующие, сочувствующие и злорадные улыбки, и который в придворном обиходе заменяет собою аплодисменты, свистки и крики «позор!» одновременно. Кто-то в задних рядах позволил себе короткий смешок, тут же оборванный — но услышанный всеми. Хоси-но Кими не улыбнулась, не повела бровью, не сделала ровным счётом ничего, что выдавало бы её торжество. Победитель, которому победа досталась настолько легко, что и радоваться-то не о чем.
Раунд был проигран, и проигран позорно — не по очкам, не по тонкости слога, а по тому, что одна из дуэлянток замолчала, когда говорить было её прямой обязанностью. И позор этот, по всем неписаным законам дворцовой арифметики, расходился концентрическими кругами от столика Тамако — сначала к её команде, потом к павильону, и, наконец, к самой хозяйке павильона, которая эту поэтессу выставила и которая за неё теперь отвечала своим именем.
Госпожа Кагуя сидела всё с той же фарфоровой улыбкой, какой встречала нас при входе, но я, уже немного научившаяся читать эти лица, нарисованные поверх лиц, увидела, как чуть дрогнула у неё одна нарисованная бровь — едва-едва, ровно на ту долю миллиметра, на которую дрогнула бы струна цитры, под ногтем красавицы. И эта дрогнувшая бровь означала, что внутри, под двенадцатью слоями шелка и под двумя слоями пудры, Госпожа Кагуя сейчас раздумывала очень быстро и очень неприятно для себя — куда бы отвести глаза собравшихся, пока её поэтесса не сделалась окончательным посмешищем сезона.
И тут её взгляд — медленный, ленивый, как у кошки, выбирающей, какую из двух мышей сегодня съесть, — остановился на мне.
— А вы, моя дорогая, — пропела она тем самым голосом, в котором мёда было ровно столько, чтобы прикрыть лезвие, но не настолько много, чтобы кто-нибудь по-настоящему поверил в мёд, — кажется, тоже что-то там у себя начертали. И не одно даже, а несколько. Какое усердие. Право же, нельзя оставлять такое старание без награды — покажите-ка нам, что вы там… написали. Это будет… забавно.
Аматэрасу, что я тут делаю, — промелькнуло у меня в голове, лучше бы мне в атаку идти с примкнутым штыком на пулеметы… я сглотнула и поднялась на ноги. Взгляды всех собравшихся мгновенно сфокусировались на мне. Быть или не быть — вот в чем вопрос…
Цикада в траве
поёт, что лето прошло.
Знала бы, что там —
за последней её нотой,
смолкла бы раньше? Не знаю.
Глава 20
Глава 20
Я потела в своих шести слоях шелковых нарядов, дамы в лазурном и светло-зеленом — обменивались поэтическими уколами, толпа ахала и охала, кто-то ронял веер, кто-то — прикрывался рукавом, кто-то отшатывался, пораженный в самое сердце меткой рифмой, умелым намеком и тонким уколом в больное место.
Через какое-то время поймала себя на том, что невольно — вовлеклась во все это творческое безобразие и чувствовала себя совсем как на боксерском матче века, словно не в утонченном высшем обществе на шелковых подушках сижу, а толкаюсь в партере на подпольных боях без правил, крича что-то невнятное и размахивая квитанцией от букмекера, поставив на нокаут в третьем раунде.
Только что на ринг вышла Госпожа Сяо Лань в своем китайском шелковом наряде, — кричал в моей голове распорядитель боями, лучший боец в средне-тяжелом, нокаутирующие рифмы, уничтожающие намеки, жестокие панчи, хладнокровие змеи и яд скорпиона в каждой фразе! Владеющая древним боевым стилем китайского цзюэцзюй, «усеченных строк», основоположника всех танка в Японии, Великая и Ужасная, Госпожа СЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯО ЛААААААААНЬ! — и воображаемый распорядитель вскинул руки, а толпа зашлась в вое приветствия!
В реальности же Госпожа Сяо Лань — выпрямилась и метнула свой холодный взгляд на соперницу, как только прозвучал гонг и ароматические палочки, отмеряющие время — прекратили дымиться и погасли.
В Лазурном углу ринга! — не унимался распорядитель у меня в голове, — В Лазурном углу ринга — юная госпожа Фудзивара! Из благородного рода Глициний, чьи цветочные поля вот уже двести лет дают стране новых Императриц! Та, чьи ядовитые стихи вынудили не одну дворцовую сплетницу заткнуться! Юная, но уже быстрая умом и колкая на язык! Госпожа ФУДЗИВАРАААААА-НО ТАМАААААААКО!
В ответ на холодный взгляд соперница Госпожи Сяо Лань отвечает своим и в ее глазах пылает темный огонь. Ого, да тут что-то личное, не иначе…
Я подбираюсь, поймав себя на том, что поневоле чуть подалась вперед. Во рту пересохло. Девушки сперва — обернулись к нам, к хозяйке, сидящей на возвышении, к Госпоже Кагуя и ее высоким гостям. Госпоже Сидзуке, Госпоже Соно-но Цубонэ. Аве Цезарь, morituri te salutant.
Короткий и повелительный взмах веера в руке у хозяйки и вот уже два бойца — поворачиваются друг к другу. Хищные улыбки, замаскированные рукавами, веером и наклоном головы, они как будто принюхиваются друг к другу, как будто бы обходят друг друга по кругу, выжидая удобный момент для атаки. Но вот Сяо Лань опускает свой веер…
Ранней весною
и слива цветёт прежде,
чем госпожа-сакура.
Чьей же весне, скажи,
ты отдаёшь рукава?
— ПАНЧ! И это панч, уважаемые зрители! — заливается у меня в голове комментатор. — Какой удар! Какой удар, дамы и господа! Боб ты это видел? Клянусь я не помню такого удара с семьдесят пятого, когда Госпожа Фэйдзин нанесла нокаутирующий Госпоже Сливовой Ветви за пять секунд до гонга!
— А это обманное движение, Билл! — вторит ему другой. — Госпожа Сяо Лань сперва намекнула на то, что сакура — это не слива. Что пусть даже госпожа Сидзука и цветет прежде, чем сакура, но лишь выдает себя за нее! «Чьей весне ты отдашь рукава» — это же прямой вопрос-провокация — ты служишь подделке, Тамако, опомнись! И обрати внимание, Билл как работают бойцы старой континентальной школы — это же явный прием из цзюэцзюй! Это вообще разрешено?
— У нас тут бои без правил, Боб! Разрешены удары ниже пояса, в том числе и по покровителям команды, это грязный спорт!
— И… Госпожа Тамако поднимает голову! Сейчас будет атака!
Слива не знает,
спит ли ещё сакура
в долгом своём сне.
Снег на её лепестках —
вот и весь ей соперник.
— ПАНЧ! Это ПАНЧ, леди и джентельмены! Удар не в бровь, а в глаз! Госпожа Сяо Лань зашаталась!
— Госпожа Тамако может за себя постоять, несмотря на юный возраст и неопытность, всего три боя у нее в карьере, зато два досрочных завершения нокаутом и одно техническое поражение, засчитанное из-за того, что соперница отравилась рыбой до турнира!
— Неожиданно! Неожиданно, но как же красиво! Отбрить Госпожу Сяо Лань, ветерана поэтических боев без правил, но какова паршивка, а? «Снег на ее лепестках — вот и весь ее соперник»! Она не ставит ни в грош ни саму Госпожу Сяо Лань, ни древнюю школу поэзии, ни свой клан, ни хозяйку турнира! Панч, господа и дамы, это панч!
— Рано списывать Сяо Лань со счетов, она бывала на сотнях таких турниров, у нее за плечами опыт безжалостных поединков, а на поясе — черепа поверженных соперниц! Она выпрямляется!
И пока в моей голове кричат, перебивая друг друга два комментатора — я смотрю как Госпожа Сяо Лань кривит губы, наклонив голову в ответ на выпад Тамако. Расправляет плечи и убирает веер. Тут же наступает тишина, все впитывают ее слова, подавшись вперед и замерев. Кажется — вот пролетит муха и все услышат, настолько оглушительной стала эта тишина…
Пусть и в снегу
слива цветёт — но кто же
ходит к плетню?