Пепел Павильона Сливы (СИ)
Получается, что я быстрее их всех стих сложила? Хм. Перепроверить? Или еще один написать? О том, какие они все тут гадюки и что я лучше в яме со скорпионами и змеями буду ночевать чем с ними в разведку пойду, по крайней мере скорпионы и змеи твари простые и с ними всегда можно договориться.
Смотрю на Соно-химэ, которая возвращает мне листок и округляет глаза и рот, как будто говоря: «Ооо, ты только посмотри, какую гадость моя фрейлина принесла!». С таким вот выражением смотрят на кота, который с улицы дохлую птичку приволок и теперь сидит, гордый собой и своей добычи, ожидая похвалы.
Задумываюсь. Время у меня еще есть, надо мной не каплет, чего зазря кимоно протирать, напишу сколько смогу, а там — выберу то, на что Соно-химэ среагирует хоть чуточку иначе чем на Таму, которая положила добычу на шелковую подушку с утра.
И… если продолжать злостно плагиатить Шекспира, то… Офелия? Химэ чем-то на Офелию похожа, та тоже вечно ходила как пыльным мешком по голове стукнутая «хочу вернуть ваши подарки, принц… ваши добрые слова». Как там ответил Гамлет? Будь ты чиста как лед и невинна как снег — ты не избегнешь клеветы.
Белый рукав
запачкать может и тень
ветки случайной —
что же сказать о деве,
живущей у всех на виду?
И вообще, как там?
'И клевета на прелести всегда,
Как черный ворон на лазури летней…
Тля избирает нежные цветы,
А ты и есть нежнейшее цветенье'.
И… я убираю листок в сторону и продолжаю писать. Еще стих. И еще. Может быть я не самая лучшая поэтесса, может быть, я не умею писать, как тут принято и не знаю все сплетни и события двора, но у меня есть преимущество — я стою на плечах гигантов! Шекспир, Бернс, Браунинг, Маяковский, Пушкин, Пастернак, Лермонтов, Басё, Ли Бо, Ли Цинчжао… между вами и мной — тысяча лет форы. Еще стих. Больше я не боюсь экспериментировать с формой, к черту традиционные слога и рифмы, время резаного, эмоционального стиха, Маяковский и Есенин — литературные хулиганы, в Париже живу я прекрасно, женщин имею до ста, мой член как сюжет в легенде из уст переходит в уста…
В Киото живу
прекрасно. Женщин имею
до ста. Мой стих
из уст в уста переходит.
Нефритовый стержень.
Вот за такой стих меня тут точно четвертовать должны… или казнить через прочтение дурных стихов вслух на городской площади… кто у нас на очереди? Роберт Браунинг? Джон Китс? «В стране Ксанат благословенной, дворец построил Куба-хан, там Альт течет…»
Звучит гонг, и я поднимаю голову. Палочки благовоний закончились, поэтессы готовы к декларированию своих стихов. Я покосилась на сидящую рядом Соно-химэ. Она смотрела на мои листочки с выражением, которое лично я считывала, как пограничное между недоумением и лицом священника в маленькой церквушке деревенского прихода как раз перед тем, как вызвать экзорциста.
Тем временем, на площадке перед нами Госпожа Митико предложила выступающим прочесть свои стихи. Первой, как и полагается по правилу — представительница принимающей команды.
Тамако поднялась, держа лист обеими руками, и прочла — голосом ровным, чуть глуховатым, в той манере придворного чтения, когда каждая гласная чуть тянется, а согласные едва обозначены:
В саду чужом —
как тонок туман на заре,
как сладок шёпот.
Но роса на рукаве
выдаст и гостя, и путь.
И села, не глядя ни на кого. Я моргнула, чувствуя, как и у меня на лице появляется недоумение. Нутром я чувствовала, что где-то в этом вот творении придворной дамы есть намек на наместника Татибану, на Соно-химэ и даже на меня и на то, что во внутреннем дворе Дворца Императора разврат и бардак творится, а некоторым так вообще лучше помолчать, но где именно? Вроде бы нас оскорбили, но как? Если я кого оскорбить захочу, то в моих словах вы ни росы, ни тумана ни «сладкого шепота на рассвете» вы не услышите… разве что про родственные связи и половые привычки…
Про себя решаю с Ичи поговорить потом, может она мне разъяснит что тут происходит… нет, про «утренний туман» я в курсе, тут так обозначают любовника что поутру через окно ноги уносит, «в саду чужом» — тоже понятно, не по чину Татибане Соно и наоборот, а тут еще и я. А вот «роса на рукаве» — это про что? И «выдаст и гостя, и путь» — тут намек что все узнают кто приходил? Да и так все знают…
Кто различит
в тумане — чей это сад,
чей это гость?
Только тот, кто и сам
ходит знакомой тропой.
— тут же парирует выпад Хоси-но Кими и все — ахают, прикрываются веерами, по рядам зрителей идет легкий шепоток. Поэтическая дуэль недаром названа дуэлью, сперва каждая пишет свое, но мгновенная импровизация, умение перевернуть ситуацию и слова в свою пользу — тут ценятся намного выше, чем размеренность слога и стройность рифмы. И этот укол Хоси-но Кими я все же сумела считать «только тот, кто и сам ходит знакомой тропой», да это же самое обычное «сама ты шлюха!», только в реалиях высокой поэзии внутреннего двора Императорского Дворца. То-то по рядом шепоток пошел… а Тамако аж пятнами покрылась.
Знакомой тропой —
да, хожу. К могильным камням,
да к храмам святым.
А иными тропами —
Младые монахини ходят.
— выпрямляется Тамако-но Найси и все вокруг — ахают уже ее стиху. И… опять нутром чувствую жесткий панч, но где? «Знакомой тропой, да, хожу» — не отрицает. Но проговаривает что к могильным камням и храмам… строит из себя святую, защищается, это проигрышная позиция, если я что-то понимаю в таких вот рэп-баттлах эпохи Хэйан, то нужно атаковать, от обороны не выиграть. Но про храмы и монашек — это намек на то, что сама Хоси-но Кими отказалась в монахини пойти, ага. «Младые монашки» — намек на возраст и распутство? Получается, что в переводе на нормальный Тамако сейчас сказала «если я куда и хожу, так помолится за твою грешную душонку, ведь ты настолько шалава что даже монастырь тебя не принял». Как-то так.
Молодой росток —
ещё не знает, что значит
утренний иней.
А ведь по нему уже
не одна нога прошла.
— снисходительно улыбается Хоси-но Кими и тут уже и намеков никаких не надо. «Молодой росток» — мала еще да соплива чтобы меня поучать, девчонка. «Не одна нога прошла» — кто только тебя в твоей спальне не валял, такая юная, а уже такая испорченная, ай-яй-яй…
Госпожа Тамако только веер свой в руке стиснула и лицом побелела. Видно было что много чего сказать хочет, но чтобы вот в стихотворной форме и изящно — не сумеет сейчас. Ей бы пальцами в волосы этой Хоси-но Кими вцепиться… ан никак. Поэтический поединок, надо понимать. С сочувствием хмыкаю, сама бы сейчас лучше не стихи писала, а пинки и подзатыльники раздавала и первые — этой гадюке Госпоже Кагуя.
Тем временем Госпожа Тамако-но Найси, выпрямилась так, что казалось — позвоночник у неё не из косточек, а из единого костяного прута, и прут этот сейчас вот-вот треснет в самой своей середине. Веер в её руке был стиснут до того, что белые костяшки пальцев проступили сквозь пудру, а пудра эта на щеках — потеряла свою ровную, фарфоровую гладкость и пошла теми самыми пятнами, которые в дамских покоях называют румянцем гнева, а в покоях мужских — пятнами поражения. Губы её шевельнулись раз, другой… Наконец она сделала то, что в этом изысканном кругу считалось самым тяжким и самым честным признанием поражения: положила кисть на подставку, сложила руки на коленях и склонила голову — не низко, ровно настолько, чтобы все поняли: больше она ничего не скажет.