Пепел Павильона Сливы (СИ)

— Сан-сан? — мягкий голос совсем рядом пробуждает меня от грез и мечтаний. Я моргаю, возвращаясь в реальность. Вообще говоря, никогда особо не любила спортивные соревнования и с трудом представляю, как сижу вечером в забитом пабе, горланя на телевизор, где проигрывает местная команда. Самой принимать участие в соревнованиях — куда ни шло, хотя и тут предпочту не напрягаться, но вот уж болеть за кого-нибудь считаю бессмысленным. Ведь это же не я проигрываю или выигрываю, чего переживать? Так что все эти радости болельщика за свою команду всегда были мне непонятны.
  
И это я говорю про спортивные шоу с трансляцией, со всей силой современного телевиденья, с выступлениями звезд и повтором на больших экранах крупным планом самых зрелищных моментов.
Наблюдать же за поэтическим поединком… да веселее смотреть как трава растет. Участницы поздоровались и сели по своим местам. Ударил гонг, зажгли ароматические палочки и девушки склонились над своими листочками. Вот и все события. Очень увлекательно.
— Слушаю вас, моя химэ. — поворачиваю я голову к Соно-химэ, которая меня и окликнула, возвращая в реальность.
— Ты тоже стих сочиняешь? — улыбается она мягко. — Я могу попросить у Госпожи Кагуя принадлежности. Трудно в голове все держать.
— Что? Нет, я вовсе не… — пытаюсь протестовать я. Какой из меня поэт? И тем более — в поэтическом поединке? Я как Сирано де Бержерак только и могу изобразить — «сложив стишок он очень рад, хотя под шляпой носит зад!».
— О. Как интересно. — нарисованные на белой пудре брови чуть приподняли вверх, Госпожа Кагуя, хозяйка Павильона Сосен и Цитр — изволила обратить на меня свое просвещенное внимание. Алые, подведенные губы — изогнулись в легкой улыбке, рука в двенадцати слоях шелковых нарядов — совершила повелительный жест.
И вот уже передо мной тоже вырос низенький столик с тушечницей, стопкой бумаги и семью кистями разного калибра и фасона. Пиши, дорогая.
Улыбка на лице Госпожи Кагуя говорит о том, что отказываться не вариант, они этого и ждут — отказа, признания своего поражения. Потому что вот она мякотка, самая суть скандала, то, о чем будут шептаться еще добрых два месяца, если только очередной бедняга в колодец пьяным не упадет или кто другой не оконфузится еще хуже, чем Соно-химэ.
Потому что самой скандальной личностью на этом турнире скорее всего являюсь я. И вовсе не потому, что обладаю красотой и утонченностью Госпожи Сидзуки, покоряющей взоры и умы. И не потому, что из знатного рода как Госпожа Соно, Принцесса Весенней Луны. Как раз, потому что ни то и ни другое, а смотри-ка — в постель к химэ вместе с наместником прыгнула. Чтоб вы понимали уровень скандала… ну это, как если бы поп-диву и кумира молодежи поймали за любовными утехами не только с каким-нибудь смазливым актером, но и с макакой одновременно. А на следующий светский раут она с собой эту макаку приволокла.
И теперь все общество вокруг потешается, глядя как макак пытается вести себя как человек и конечно же все с удовольствием подхватывают игру «давайте вести себя так, как будто ничего не случилось и эта макака — такая же как мы». Я не знаю, что за страсти сейчас кипят между поэтессами, но тут, на возвышении — идет своя игра. И она жестокая в своей изощренности. Так что я, как та самая макака — не могу отказаться от вызова. Если откажусь — признаю, что они правы. Если мой стих будет дурным — признаю, что они правы. Куда не кинь везде клин, но попытаться я могу… так весело, отчаянно, шел к виселице он, в последний час в последний пляс, пустился Макферсон.
Я закрываю глаза. Вдох. Раз, два, три, четыре. Выдох. Раз, два, три, четыре. Пауза. Выдох так, чтобы ничего не осталось, прикусить кончик языка и выдохнуть до конца, низом живота. Открыть глаза.
Опускаю взгляд вниз, на листок бумаги нежно-кремового цвета. Есть и плюсы в моем положении, никто не сказал, что я должна написать стих по теме сегодняшнего вечера, я могу написать о чем угодно. Понятно, что лучше было бы все же ближе к реалиям, но жестко меня в рамках никто не держит. Опять-таки и временные рамки не задали, у поэтесс там на площадке — горят ароматические палочки, течет время, а мне снисходительно махнули рукой — твори сколько хочешь, обезьянка. Это к плюсам. А к минусам? К минусам относится то, что я тут и правда как макака за рулем космического корабля, на что жать и куда давить чтобы что-то получилось — без понятия. Более того, каждое стихотворение тут должно следовать форме, одновременно быть актуальным, то есть откликаться на злобу дня — сезон, погоду, время суток, политическую ситуацию в стране и во дворце и все это не грубо, в лоб, а легкими намеками на птичек, веточки ивы, облака и течение ручья.
Может, лимерик написать? Ну типа —
Жил-был старичок из Монако
Его невзлюбило собако
Оно очень грубо
Рычало сквозь зубо
И дело закончилось драко… 
Мда. Думай, голова, думай, шапку куплю. Или заколку. Может из Басё что-то написать? Но форму хайку тут еще не изобрели, тут пишут именно танку, не поймут. А из танка я и не знаю ничего… в голову лезет лишь Гамлет со своим «быть или не быть». Действительно, что благородней духом — покорятся пращам и стрелам яростной судьбы иль ополчась на море смут — сразить их противоборством? Умереть, уснуть… уснуть и видеть сны быть может. Хм. А кто же я — монах, которому приснилось что он бабочка или бабочка, которой чудится что она — монах?
Я вытягиваю руку вперед и вверх, чтобы освободить предплечье от широких рукавов и беру кисть. Теперь еще надо перенести мысли на бумагу…
Цикада в траве 
поёт, что лето прошло. 
Знала бы, что там — 
за последней её нотой, 
смолкла бы раньше? Не знаю. 
Опускаю кисть и с удовлетворением смотрю на написанное. Адаптация Шекспира, монолога принца Датского на японскую эту эпоху. Наверняка топорно, наверняка посмеются, не примут, ну и пусть. Мы с моей химэ тут вдвоем немного не ко двору, наша задача — выдержать напор дворцовых сплетниц и злословов до той поры как не случится что-то еще более скандальное и только. Отбиться так, чтобы всем рты заткнуть — тут нужно или гением быть или Императором… и то будут сплетничать за спиной. На всякий роток не набросишь платок…
Аккуратно поставив кисть на подставку, я выпрямилась. Моя принцесса — потянулась ко мне и я дала ей прочитать свое творение. Она погрузилась в чтение, чуть нахмурив свои бровки, а я тем временем — осмотрелась. Обратила внимание на площадку со столиками, где сидели поединщицы.
От команды Ив выступала госпожа Тамако-но Найси — дама лет двадцати пяти, с тем особенным холодноватым лицом, которое в придворных кругах принято называть «лицом для парадного портрета»: правильное до того, что почти неживое, и оттого вдвойне опасное, потому как никогда не поймёшь, что за ним. Наряд её был выдержан в самых бледных оттенках сосновой хвои, почти серый, и единственным цветным пятном служил пояс — глубокого мохового тона, расшитый мелкими серебряными нитями, складывавшимися, если приглядеться, в узор из перевёрнутых лодочек.
От команды Лазури выходила самая старшая в команде, дама уже за тридцать, с тонким, чуть усталым лицом. Госпожа Хоси-но Кими, вдова какого-то военного из не самых знатных, но и не совсем безродных — Ичи мне про неё успела шепнуть ещё утром, что Хоси славится двумя вещами: умением слагать стихи, в которых под кротким покровом всегда лежит нож, и тем, что после смерти мужа отказалась постричься в монахини, чем нанесла оскорбление сразу всей родне покойного. Наряд её был самого тёмного из лазурных оттенков, почти чёрного — траурного, и это тоже был ход: вдова выходит говорить про утренний туман в чужом саду, и попробуй её упрекни.
  
Дымились две палочки благовоний — одна у столика Тамако, другая у столика Хоси, — и тонкие струйки серого дыма потянулись вверх, чуть отклоняясь к галерее, потому что во дворе гулял лёгкий сквозняк. Запах был сладковатый, с примесью чего-то горького — кажется, сандал с чем-то ещё, чего я по неопытности не различила.