Вскормленная

– Привет.
Было как в первый раз, когда она пришла. Только на этот раз мне не надо было вести ее в гостиную. На этот раз она меня взяла за руку и ввела внутрь. Она стала меня целовать, а не я ее.
– Ты постриглась, – сказала она, перебирая мне волосы.
– Тебе нравится?
– Это так… сексуально.
Мне было как-то нервно, и я предоставила ей лидировать. Она меня отвела в спальню, легла на кровать, поманила, чтобы я легла сверху, но я осталась стоять. Тогда она встала снова, посадила меня на кровать, целуя нежно-нежно, только губами и чуть-чуть кончиком языка, в щеки, в лоб, в шею, в плечи. Я почувствовала ее руки у себя под блузкой, под лифчиком – они схватили меня за груди, будто яблоки собирали, неуклюже, а не чувственно. Тут она спохватилась и на минуту остановилась. Я подумала, не уберет ли она руки, но Мириам лишь сосредоточилась сильнее на правильном прикосновении – вспомнила, наверное, что касания должны быть такими, какие она сама хотела бы ощутить на себе. Она вычерчивала каждым пальчиком кружочки на ареолах, пробираясь к середине, чуть сжала соски, которые уже встали и затвердели ради нее, и у меня перехватывало дыхание.
  
Еще более неожиданным было, когда она стала процеловывать дорожку мне по животу вниз, а потом, подняв оттуда глаза, спросила:
– Можно?
– Нужно, – сказала я, хотя и боялась.
Но надеялась, что моя вульва ее не испугает, не обратит в бегство, как если бы Мириам была в каком-то трансе, и он развеется, если она увидит мою наготу.
Но нет – ее глаза открылись шире, и она пальчиком стала гладить мне расщелину, делая ровно то, что я для нее делала раньше. Я чувствовала, как сочится из меня влага, и это меня смущало, но я подумала: да отпусти ты себя, чувствуя, как завожусь все сильнее. Все нормально.
Она мягко развела мне губы и пробежалась языком по клитору, дразня его. Представить себе не могла, что она это сделает. Хотелось вдвинуться пахом ей в лицо, крикнуть «Соси, прошу!» – но я осталась неподвижной, я хотела, чтобы все сделала она.
Интересно мне было, какова я на вкус, и такова ли, как она ожидала. Но когда она начала тяжко дышать мне в клитор, мысли кончились. Меня затопило электрическим счастьем.
Мириам ввела в меня средний палец, и я уже не могла сдерживаться, я стала трахать ее лицо в ритме ее же сосательных движений и кончила на нее, заливая ее всю, кончала долго, так долго, что не могла вспомнить за собой другого такого раза.
И быстро отодвинула ее лицо – слишком стало там чувствительно, потом легла снова, закрыв глаза, мирно-мирно. Голова наполнилась пространством, таким обширным, что я и не представляла себе, что могу его в себе заключить.
Мириам закурила. Я стала жевать кусок никотиновой жвачки. В окно дунул ветерок.
  
Глава семьдесят первая 
 
Утром Мириам лежала в моей постели натурщицей Рубенса – волосы разметались по подушке, безмятежное тело на простыне.
– Доброе утро! – сказала я.
Она обняла меня двумя руками, сказала шепотом «доброе утро» и потянула меня на себя сверху.
Я посмотрела на часы.
– Ой! Мне быстро-быстро надо под душ и на работу. А ты оставайся здесь!
– Нет, не ходи! – ответила она. – Останься со мной.
Я посмотрела на розовые щеки, на пухлые алые губы. Она могла меня просить о чем угодно – я на все была готова.
– Ладно.
Я позвонила в офис сказать, что болею. Ангиной.
Трубку сняла Ана, и пока я грустным голосом сообщала о своей болезни, Мириам пыталась целовать меня мокрыми губами.
– Прекрати! – зашипела я на нее.
– Что там делается? – спросила Ана.
– Да ничего, – ответила я. – Температурю, немного крыша едет от этого.
– Ага-ага, – сказала она.
Я знала: она решила, что я в постели с Джейсом.
Когда я повесила трубку, Мириам мне сказала, что хочет пойти в «Дуфиз» и устроить нам небольшой пир.
– Я с тобой.
– Ты оставайся в постели, – велела она. – Дай мне. Я хочу это для тебя сделать.
Я смотрела, как она встает, наслаждаясь видом ее обнаженного тела со спины: ниспадающие складки и задница как отдельная планета. Я бы написала ее портрет, если бы умела рисовать. Я бы вырезала ее из камня, если бы умела ваять. Я бы сделала тысячу идолов Мириам и поклонялась бы каждому из них. Но умела я только сидеть и глупо улыбаться, думая об этом. Мне хотелось остановить время прямо сейчас, когда она вот-вот уйдет, чтобы снова ко мне вернуться.
Услышав, как закрылась наружная дверь, я запустила в голове слайд-шоу про будущих Мириам и Рэйчел. Вот Мириам сидит на унитазе в нашей общей квартире, даже не закрыв дверь, и журчит струйка. Вот Мириам и Рэйчел на каникулах в русском лесу, собирают грибы. Мириам – сиделка, подающая варенье, мороженое и чай с медом заболевшей Рэйчел. Мириам в синем пальто и шапочке под цвет возле торгового центра пригородной нью-джерсийской зимой. Мириам с ножом в руке готовится вынести вердикт моей первой попытке приготовить стейк с перцем. Мириам, мать семейства, держит свечи во главе длинного стола – хотя наших детей у меня не получилось изобразить. Мириам и Рэйчел, две старухи, играют в маджонг в «Бока Ратон» и читают бумажки из печений с предсказаниями.
Она вернулась и принесла целый пир: шоколадные пончики, бублики, сливочный сыр и копченый лосось. И горячий шоколад. Я лежала на кровати, смотрела, как она все это разворачивает, и думала: мама. Нет, сестра. Потом еще подумала возлюбленная и подруга, но ни одно из этих слов не было полностью точным.
Завтракали мы в постели, голые. Мириам кормила меня, а я ее. И я думала: что, если я ей когда-нибудь скажу, какой я была раньше, с расстройством пищевого поведения, все эти годы? Думала: поймет ли она? Я чувствовала, что опасно было бы делиться реальными подробностями этой болезни, что это отравит то удовольствие, с которым мы вместе едим. И другие слова я тоже не вспоминала по тем же причинам. Мне не хотелось ставить диагноз нашим отношениям. Слова «девушка» я не употребила – в конструкциях типа «теперь ты моя девушка?» Я не стала спрашивать «Кто мы друг другу?»
Она едва успела доесть, как я на нее залезла. Стала скользить по ней, крепко прижимаясь к ее промежности своей. Я воображала, что наши клиторальные капюшоны соединяются, клиторы целуются при каждой фрикции. Глянув на ночной столик, я увидела глиняную фигурку: завитки розового, синего, желтого и зеленого. Глаз у нее не было, но она мне подмигивала. Рта тоже не было, но она улыбалась. Глава семьдесят вторая 
Весь день мы дремали. Мне снилось, что я стала большая, как Мириам, мы с ней летаем на золотом драконе, а он выдыхает свет и пар. Мы проплываем над вывеской Голливуда, парим над обсерваторией Гриффитс-парка, две величественные толстые женщины у всех на виду. Мы обе одеты в одинаковые длинные черные шелковые платья – как то желтое, которое было на Мириам в тот вечер, когда мы ходили в китайский ресторан, только черные. Мы обе накрашены одной и той же помадой Ruský Rouge. И помада всюду размазана по всем соломинкам, звездам, вилкам и лунам и конфеткам и киноэкранам и телевизорам и домам и деньгам всего мира. Мы передаем эту помаду из губ в губы, открыто, пусть видит весь мир. Мы заводим одинаково мужчин и женщин, мужчины хотят нас, женщины хотят быть нами. Они завидуют нашей роскошной свободе. Мы – двойное зеркало, отражающее их скрытые желания. Зеркало, обрамленное позолоченным бамбуком.
И мы целуемся между глотками из «Чаши скорпиона». Мы целуемся, откусывая курятину в кунжуте. А в облаках на огромном пироге с зеленым луком сидит рабби Йехуда-Лива бен Бецалель.
  
И кивает одобрительно.
– Так это в самом деле! – говорю я ему.
– В самом деле, в шмамом-шмеле – какая тебе разница? – ответил он. – Не смотри в зубы дареному коню. Есть эманации бога, которые мы видеть не можем. Важно, что ты их чувствуешь.
– Но я хочу знать!
– Ты думаешь, кто-нибудь знает? Мать любит то, что видит она в своем дитяти. Люди любят миф о родине. Ты любишь свою Мириам.