Вскормленная

Это был своего рода наш миф о Сотворении – семь дней и семь ночей, начатый раввином в цветке каллы и божьим космическим гудком. У меня было такое чувство, будто начался новый календарь. Я перестала считать дни детокса от матери и стала считать ночи Мириам.
На третью ночь я оседлала ее поверх юбки и стала бешено тереться о мясистый купол между пупком и лобком. Я почти на нее легла, но мне хотелось заставить ее кончить первой. Все еще в одежде, я устроилась между ее толстых ляжек. И пустила в ход то, что у меня было: тазовую кость, бедро. Я билась об нее, а она подо мной вздымалась и опадала. А потом она ахнула, и я стала целовать ей губы, впитывая в себя ее звуки, а она стонала в голос.
  
– Тебе хватило? – спросила я ее, гладя ее волосы, когда мы потом распластались на моем диване, все еще переплетя ноги.
Она кивнула, и мы еще какое-то время лежали тихо.
– Цикады, – сказала она наконец.
– Что?
– Цикады на улице. В траве.
Я никогда раньше их не замечала. Но сейчас, когда она мне указала на них, я только их и слышала. Они мне заполнили слуховой канал и череп, накрыли теплым мятным одеялом. Глава пятьдесят пятая 
На четвертую ночь мы устроили себе нормальное свидание. Сели в «Золотом драконе» друг напротив друга в угловой кабинке в глубине и распили «Чашу скорпиона» и «Синие Гавайи».
– Открой рот, – хихикнула Мириам, держа в зубах соломинку.
– Зачем?
– Открой, и все.
Я послушалась. Она выудила из «Чаши скорпиона» вишню и положила мне в рот.
– Мммм, – сказала я. – Вишнетительно.
– А еще?
– Вишнеснятинка. С легкими нотами вишни.
– Ага, – согласилась она. – И это самое лучшее.
Но когда я попыталась взять ее за руку, липкую от сладости, Мириам убрала ее:
– Нет, не стоит. Могут увидеть.
– Конечно, – быстро согласилась я.
Мне было обидно – и я сама удивилась, что мне обидно. Но портить свидание хмурой физиономией не хотелось, и я стала рассматривать ленты лампочек, мигающие над баром. Одна состояла из розовых фламинго, другая из зеленых пальм. Еще была длинная лента падучих звезд и полумесяцев, небесной синевы и банановой желтизны. Огоньки отражались в нашей «Чаше скорпиона», будто там находилась вся Солнечная система.
– Кстати, просто для сведения: мне кажется, я сейчас типа верю в Бога, – сказала я Мириам.
– Вот как, – усмехнулась она. – И каким образом случилось это потрясающее событие?
– Ну, ладно. Может быть, верю – слишком сильно сказано. Но он мне определенно нравится. И вполне меня устраивает.
– А почему бы и не нравиться ему?
Я опустила руку под стол и нашла ее колено. Ожидала, что она отведет мою руку, но она этого не сделала, и я руку там оставила. Потом сдвинула ее чуть-чуть, туда, где это было уже не совсем колено, но еще не совсем бедро. Мириам агрессивно напала на горсть лапши, и меня не изгоняла.
Мне хотелось подняться выше, но оттуда, где я сидела, было не дотянуться до желанной территории. И я сбросила туфлю и осторожно просунула ногу ей под юбку, вверх по ноге.
– Рэйчел! – сказала она.
– Да, Мири?
Я продолжала ползти, пока не добралась до ее белья.
Она глотнула галактики из «Чаши скорпиона» и закрыла глаза. Я медленно гладила ногой ее трусы, ища щель. Щекотала, разминала. Мириам кашлянула, но глаз не открыла. Трусы у нее были теплые и влажные.
– Ты вся отсырела, – прошептала я.
Она скрипнула зубами в мой адрес, но тут принесли еду. На секунду у Мириам стал такой вид, будто она есть не может, и я ощутила гордость при мысли, что привела ее в состояние, когда она хочет только меня. И осторожно убрала ногу вниз по ее ноге, вытащила из-под ее юбки. Мириам постепенно начала есть. Мне приятно было смотреть, как она шумно хлебает – ее аппетит сильно меня заводил. А я поклясться была готова, что чую сейчас на себе ее запах, аромат земли под дождем, идущий из-под стола. Я представила себе, как она протекает сквозь юбку, оставляя мокрый след на розовой банкетке, и мне хотелось, чтобы след этот остался навеки. Здесь были мы. Глава пятьдесят шестая 
Трусы у Мириам были хлопковые, закрытые, скрывающие все-все-все, до последнего лобкового волоса, охраняющие ее от моих желаний. Практически это были панталоны, и я стояла у себя в спальне на коленях, накрытая ее юбкой, дергая за хлопок.
А сняла их она. Потом с видом благодетельницы сняла и юбку. Волосы на лобке у нее были рыжевато-русые, от ляжки до ляжки она была покрыта густыми ароматными их кудрями. Мириам села на край моей кровати, раскинулась на спине поперек одеяла, голову положила на мою подушку и посмотрела на меня.
– Ты так хороша, – выдохнула я. – Так хороша.
Она закрыла глаза. А когда открыла – улыбалась.
– А еще?
Я улыбнулась в ответ:
– Великолепна.
Я легла рядом и поцеловала ее в губы. А потом пошла целовать вниз по голому телу, приговаривая:
– Такая роскошная. Такая красивая…
Сунулась лицом в мягкую штетловскую шерсть.
– И чертовски вкусная.
Ощутив вкус ее сока, я была поражена ощущением вневременности, будто все это уже было раньше, где-то далеко с нашими предками в России, в Литве, в Польше, в Молдавии. Мы – две возрожденные еврейки из штетла, две женщины, которые в прошлой жизни знали друг друга и были в любовном союзе. И все, что происходило раньше и происходит сейчас, будет происходить вечно. Это любовь, которая всегда существует между женщинами. И будет существовать и дальше, мы эту любовь несем миру. Ее излучают окна моей квартиры, через весь город, над ущельями и горами, прямо в ночное небо.
Я вылизывала ее с эмпатией, так, как хотела бы, чтобы вылизывали меня. Я теребила языком клитор, дразня ее, давая ей понять, что я знаю, где локус наслаждения, и пойду туда, но еще не сейчас. И я, дразня ее, ощутила легчайшее дуновение запаха кала, исходящего из-под ее тела. Так пахнет удобренное небо: торф, почва, дерн, суглинок. Это был чудесный запах, потому что шел от нее. Я хотела проделать весь путь вниз, ощутить вкус подпочвенного ила, самые глубокие тайны. Но продолжала лизать Мириам так, как хотела, чтобы лизали меня: легкими быстрыми поглаживаниями клитора, будто у меня в языке вибратор. Я делала это и быстро, и нежно. Я была как колибри на цветке, как цикада, как трепещущее веко.
Мириам стала стонать и извиваться, я прибавила оборотов. По буквам произнесла ей в клитор слово «Л-Ю-Б-О-В-Ь». Произнесла по буквам «Б-А-Р-У-Х А-Ш-Е-М». Произнесла по буквам «Э-М-Е-Т» и «М-Е-Т», «И-С-Т-И-Н-А» и «С-М-Е-Р-Т-Ь». И дальше приговаривала на своем собственном языке. Слова ничего не значили, но для нас с Мириам они имели смысл. Она просто наслаждалась ритмом, а моя речь стала быстрой и лихорадочной и я точно знала, какое горючее нужно сейчас Мириам.
Я взяла в рот ее клитор целиком и присосалась, присосалась так, что ее раздуло, она вся стала сочным куском мякоти.
И вдруг она совсем перестала двигаться, и стоны ее стихли. Она застыла, напряженная, схватив меня двумя руками за голову, и я поняла, что она собирается кончить, и захотелось ее трахнуть пальцами – но я сдержалась. Я проникну в нее в следующий раз.
Она вздыбилась, подбросив мое лицо, и затряслась, кончая. Блин, это было чудо! Она позвала меня по имени:
– Рэйчел!
А потом простонала:
– Ох, как же с тобой хорошо!
– Ох, как же ты хороша, – отозвалась я.
– Ох, как же мне хорошо!
И она заплакала.
– Вот и хорошо, – сказала я.
  
Глава пятьдесят седьмая 
 
Я отметила, что ем так, как, наверное, нормальные люди едят: три раза, перекусывая, чем мне хочется, и с ощущением безнаказанности, и не обжираясь до болезни. Блинчики для завтрака – за ужином, пицца для ланча – в перерыв, бурритос на ужин. Кухонный стол у меня был завален вредной едой: булочки с арахисовым маслом, дорито, замороженные шоколадные пончики – все, что являлось мне в фантазиях в годы лишений. Только теперь я не съедала все сразу. Было чудом – иметь возможность есть сколько хочешь, не больше и не меньше. Совершенно ошеломительно: будто мое тело само знает, что делать и чего не делать, лишь бы я ему не мешала.