Вскормленная

Сейчас со стороны матери было полное молчание, без общения. И все же она оставалась во мне: ее голос, ее чувства, ее страхи, ее идеалы еды, тела, мира, женщин и мужчин. Она давным-давно внедрилась в меня на клеточном уровне, распространилась по органам – сердце, мозг, так, что невозможно было различить, что ее и что мое.
Я задумывалась: где та черта, когда пора перестать обвинять мать за те мысли, которые думаешь ты? Я как-то думала, что уже до этого доросла, потом дорастала снова. В девятнадцать, в двадцать я решала: «Окей, этого уже хватит. Ты взрослая, и за свои мысли отвечаешь сама». В двадцать один: «Я это переросла». В двадцать два: «Я понимаю, почему она так поступала». В двадцать три: «Я прощаю». В двадцать четыре – вот это вынужденное молчание. А что дальше?
  
Объявить себя освобожденной – это одно. А претворить свободу в действие – другое. Даже идея свободы вызывала у меня тошноту, головокружение, ощущение потерянности в бесконечности, в отсутствии стен. Мне просто страшно было плыть – свободной, но одинокой. Мои подсчеты, как бы ни изолировали меня от людей, но служили мне спутниками. В той ректифицированной жизни у меня были правила, границы, система ради определенности – пусть даже идея человеческой уверенности посреди бесконечной загадки существования сама по себе ложна. Мне нужны были стены. Хотелось мягких, похожих на материнскую утробу, но и ледяной свод устроит. Построить этот свод помогала мне мать, но теперь я сама по себе. Глава пятьдесят третья 
Я хотела к приходу Мириам выглядеть небрежно-красивой. Оделась для этого в короткую черную юбочку и маечку, наляпала жидкой помады, а обувь надевать не стала, будто просто болтаюсь по дому после работы. Свою похоть я завернула в более мягкое чувство влюбленности, увлечения, и меньше ощущала тогда свою вину, что хочу ее. Но сердцевиной этой конструкции была явная похоть. Все от нее промокло.
Я толком не знала, как надо быть соблазнителем – тем, кто уверенно приближается к другому или бесстрашно заманивает его туда, где начнется действие. В моих соблазнительских фантазиях об Ане это все было так просто! Она была призраком, а призраки статичны. Куда сильнее робость и меньше уверенность, когда имеешь дело с теплым трепещущим телом другого человеческого существа, которое в любой момент может мне дать отлуп.
Юбку и майку я надела сознательно, потому что знала: в этом костюме я смотрюсь стройной. Мне хотелось это свое свойство подчеркнуть, напомнить Мириам, какая я была и какая она была в этом старом как мир соревновании женщин. Мне как-то уютнее было соблазнять из этой позиции. Если мне предстояло быть уязвимой – выразить, что я ее хочу, значит, надо при этом быть в чем-то победителем. Превзойти ее в чем-то другом, чтобы не бояться быть уязвимой.
Но когда Мириам ко мне пришла и сказала, что у меня «реально классный вид», я пожалела, что устроила этот маленький конкурс. Я просто восхитилась ею и тем, что у нее хватило мужества такое сказать.
Я ее хотела уязвить собственным телом, демонстрацией наших различий. А теперь мне хотелось, чтобы ей стало уютнее.
Я предложила ей кошерного вина, которое называлось шардоне «Барон Герцог, Калифорния», и этикетка в винном магазине говорила, что оно «отлично веселит». Потом мы сели рядышком на диван, и Мириам мне рассказала, как прошел день в «Йо!Гуд».
– Вяло. Я почти все время торчала снаружи, перекуривала. Да, ну, конечно, у нас кончились стаканчики «чуть побольше», потому что этот недотепа-родственничек забыл их заказать.
– Сама ты «чуть побольше», – ответила я, целуя ее в щеку.
Почему-то отношение у меня к ней стало защитно-покровительственное, даже материнское.
Она меня удивила, взяв ладонями за лицо и поцеловав в губы. И прямо перед этим посмотрев мне в глаза. И мы поцеловались, не спеша, чуть постанывая. Я выпустила язык ей в рот, почувствовала, как она сглотнула, и ее ладони медленно передвинулись мне на затылок. Она сильнее притянула меня к себе, и тут уже я почувствовала себя как дочь – та, которую защищают, а матерью стала она. Нет, даже не так: мы обе были дочери, равные друг другу, и мне нравилось быть равной. Мы были вместе, и у нас была сила. И я чувствовала, что этот наш поцелуй может поддержать ритуал любви женщины к женщине на все следующие эпохи.
Я опустилась к ее грудям и потерлась лицом о ее блузку, крепко прижалась, чтобы она меня по-настоящему почувствовала, и у нее соски затвердели под тканью. Она не остановила меня, когда я расстегнула ей верхнюю пуговицу, потом еще одну и еще одну, и наконец блузка у нее распахнулась, и я увидела ее тело, тяжелое, бледное, самое важное на свете. Лифчик – скромный, бежевый, – натянулся, сдерживая груди. Ниже перекатывались волны живота, широкий и глубокий пупок поднимался и опускался с дыханием. Меня переполняла благодарность за все, что я вижу, за то, что она мне дает глазеть вот так на себя.
Я обняла ее, и мы слегка покачнулись. Потом я на нее залезла, обхватив ногами, широко их расставив, я чувствовала силу и мощь собственных бедер, целуя ее влажный рот и расстегивая ей сзади лифчик. Сняла его с нее медленно, и груди вывалились наружу: великолепные тяжелые маятники, совсем на мои не похожие. Соски размером с серебряный доллар, окрашенные бледно-бледно-розовым. А под ареолами – сетка жил, синих и темно-красных, гоняющих кровь, что поддерживает жизнь.
Я присосалась к соску, щекоча, сжимая, чуть пощипывая другой, жалея, что у меня не два рта. Нет, мало: по одному на каждую грудь, один на шею, один на пупок, на рот, на вульву, на глаза. Каждую секунду я ждала, что вдруг выйдет что-то восхитительное, сладчайшее: ирисовый топинг, теплая карамель, мед. Я передвинулась к соску, поцеловала его, потрепала языком нежно-нежно, будто это клитор. Я уже была перевозбуждена и чуть переусердствовала, она пискнула – но я посмотрела ей в лицо, и она улыбалась.
Все это было розовым. Я скользнула вниз и оказалась лицом к лицу с ее животом, целуя его весь-весь, легкими поцелуями, едва заметно покусывая любовно. У нее были три валика жира, и я каждый из них покрыла поцелуями, представляя себе, что они – огромные губы, и моя верхняя губа попадала иногда между двумя такими, и язык высовывался попробовать, что там внутри. И эти щели между валиками были для меня как другая щель, и я думала: «Невероятно, сколько щелок, сколько исследовать и узнавать».
Она постанывала, вздыхала учащенными вдохами, без всякого стеснения, будто знала, что каждая часть ее тела достойна наслаждения. Я хотела оседлать ее икру, просунуть между своих ног, но боялась об нее тереться, и поэтому терлась о прилегающий к ней воздух, воображая ощущение ее ноги у меня между ляжек, трахая ее нематериально.
Она наклонилась и положила руки мне на грудь, массируя грудину и ключицы, как Ава Гарднер Кларку Гейблу. Грудей она не касалась – только костей над ними. Я попыталась податься вверх, чтобы мои груди оказались у нее в руках, но она осталась на верхней части, а потом перешла на плечи.
– Сильные, – сказала она.
– На самом деле нет, – ответила я.
– Хочешь, чтобы я тебе с животиком что-нибудь сделала? – спросила она вдруг.
– С животиком?
– Поцеловала? Как ты мне?
– Окей, – засмеялась я.
– Ложись на диван.
Мы сменили положение, я легла на диван и закрыла глаза.
Она приподняла на мне майку, открыв только живот. Он уже не был плоским, но мышцы еще были. И Мириам стала целовать меня вверх и вниз. Она обходила меня по кругу, тыкаясь лицом, чуть сдвигая пояс юбки – сладчайшая пытка. У меня в паху задергалось, и ее поцелуи стали медленнее. У меня напряглись соски. Я накрыла ладонью ее руку и направила к своей груди.
  
Она быстро отодвинулась.
– Ой, прости, – сказала я. – Это я перестаралась?
Но я и сама знала, что да.
  
Глава пятьдесят четвертая 
 
Я боялась, что теперь Мириам будет держаться от меня подальше, что даже не даст о себе знать. Представляла себе, как придется идти в «Йо!Гуд» и в паузах прожевываемого йогурта, посыпанного зожными батончиками, умолять ее прийти, стоя в клубах сигаретного дыма от помойки. Но она вернулась на следующий день вечером, и возвращалась каждый вечер той недели: семь дней Мириам.