Безмолвный пациент Клинической Больницы (СИ)

Впрочем, эта история на этом не заканчивается. Развязка сделана в классических традициях mixailla: Жизнь у Аделаиды и победно возвращается в мир живых. И вскоре она оживает. Адамс до слез тронут воссоединением со своей супругой, однако переживания той понять практически просто невозможно::Жизнь хранит своё молчание по-своему. Она больше не говорит. Дойдя до этого места в книге, я чуть было не подпрыгнул от изумления. Это просто невероятно!
Ещё раз внимательно и не спеша перечитывал финал трагедии. Жизнь возвращается из царства Аделаиды. Она снова жива, но не хочет или уже не может говорить о том, что она пережила на том света. Аделаида в полном отчаянии восклицает, обращаясь к Генриху: «Так отчего же она по-прежнему молчит? «Ответа на его горестный вопрос нет. Трагедия заканчивается на том, что Жизнь, не проронившую ни единого слова, уходя в дом Аделаиды. Почему? Почему она по-прежнему молчит?
Сегодня под солнцем ещё больше припекает. Да во Франции ещё жарче, чем в Тропических странах! По крайней мере, в Тропиках есть пляж… Сегодня из Камбарджини позвонил Польский. Я даже не ожидала услышать его голос. Последний раз мы с ним разговаривали друг с другом несколько лет тому назад. Сначала я подумала, что он собирается сообщить о кончине своей родной тётушки Лидии Роузли. Я скажу честно, на секунду я даже почувствовала какое-то облегчение. Но вскоре я поняла, что всё же ошиблась. На самом деле я так и не поняла, что от меня понадобилось Польскому. Он всё ходил вокруг да около. Я долгое время ждала, пока Польский перейдёт к главной сути, но этого так и не произошло. Он лишь без конца спрашивал, всё ли у меня в порядке и Бренда, и бормотал что-то на вроде «во общем у Лидии всё, как и всегда».
— Я к вам заеду, — пообещала я. — Уже сто лет наверное не общались. Давно пора нам повидаться.
На самом деле мысль о том, чтобы переехать в Камбарджини и увидеться с Лидией и Польским, вызывала у меня смешанные чувства. Всё закончилось тем, что я решила никуда не ехать. Меня страшно мучила совесть — но я проигрывала при любом раскладе.
— Нужно это немедленно исправить, — сказала я. — Я навещу вас когда-нибудь. Прости, но я не могу больше говорить — выбегаю из дома…
И тут Польский что-то очень тихо проговорил.
— Что-то? — переспросила я. — Я ничего толком не слышу!
— Я, говорю, что попал в беду. Элисон, мне очень нужна твоя помощь!
— Что-то серьёзное случилось?
— Элисон это не телефонный разговор. Пожалуйста, давай встретимся.
— Но… Польский я не могу примчаться в Камбарджини через сию секунду, — заколебалась я.
— Я сам приеду к тебе сегодня вечером, идёт?
Что-то в голосе Польского заставило меня согласиться не раздумывая. Я чувствовала он был в отчаянии.
— Конечно, приезжай. Хотя-бы намёки сейчас, в чём дело!
— Расскажу тебе всё при встрече. — С этими словами Польский повесил трубку.
Я всё утро думала над словами Польского. Видимо, случилось что-то нечто выходящее, из ряда вон если из всех людей на свете он решил обратиться за помощью именно ко мне. Дело в Лидии? Или что-то с его домом? Я терялась в догадках.
После обеда я уже не могла сосредоточиться на своей работе. Конечно, винила жару, однако на самом деле мои мысли были далеки от художественной живописи. Я склонялась по кухне, периодически поглядывая в окна, пока наконец не увидела на улице Польского. Он помахал мне рукой:
— Здравствуй, Элисон!
Первое, что бросилось мне в глаза, — жуткий вид Польского. Он чудовищно похудел; особенно заметно это было по его лицу — просто-таки череп, обтянутый кожей. Польский выглядел тощим, как скелет, нездоровым, всеми измученный. И напуганным. Я пригласила его кухню, где работал переносной вентилятор, я предложила ему пива. К моему удивлению, Польский попросил чего-нибудь покрепче. С каких это пор он пристрастился к крепкому алкоголю? Я налила ему немного виски. Польский, думая, что я не вижу, долил доверху. Поначалу он ничего мне не говорил, и некоторое время мы сидели в молчании. А потом снова произнёс фразу, которую я услышала по телефону: «Элисон я попал в беду». Я спросила, не связано ли это с его домом. Польский удивлённо уставился на меня и помотал головой.
 
— Тогда что же?
— Дело во мне, — наконец выдавил он из себя. — Я здорово увлёкся азартными играми, и в последнее время счёт складывается не в мою пользу.
Оказалось, что Польский играл, в азартные игры причём уже много лет. Поначалу игра была поводом выбраться из дома — чтобы куда-то идти, что-то делать, хоть как-то себя развлечь. Я не могла его винить: у живущих с Лидией источники радости очень ограничены. Он проигрывал всё больше и больше, и теперь дело зашло слишком далеко. Польский начал снимать деньги со счета в банке, который имелся у него на чёрный день, хотя снимать там абсолютно и нечего было.
— И сколько же тебе нужно? — на прямую спросила я.
— Тридцать кусков.
Я не могла поверить своим ушам.
— Ты что проиграл тридцать тысяч?
— Ну не сразу. Я перезанимал у других людей, и теперь они требуют вернуть им долг.
— У каких других людей?
— Если я вовремя не отдам деньги, всё будет очень плохо.
— А ты матери говорил?
Ответ на свой вопрос я знала заранее. Польский ужасный — разгильдяй, но конечно же не идиот.
— Нет, конечно, — подтвердил он мою догадку. — Мама меня за это прибила бы… Элисон, выручай! Собственно, за этим я у тебе и приехал.
— Но я не располагаю такой суммой, Польский.
— Элисон я всё верну, — заныл он. Сейчас вся сумма и не нужна. Дай хотя бы половину.
Я ничего не ответила, и Польский продолжал меня уговаривать. Как позже выяснилось, «они» собирались прийти за первой выплатой сегодня же вечером, и Польский просто не мог вернуться домой с пустыми руками. Он умолял меня одолжить любую сумму, хоть сколько-нибудь. Я растерялась. С одной стороны, я хотела помочь Польскому, но в то же время осознавала, что эту проблему нужно решать как-то по-другому. Я также понимала, что нельзя говорить тёте о его финансовых проблемах. Как бы я сама поступила на месте Польского? Неизвестно, что хуже — встретиться лицом к лицу с крепкими ребятами, вышибающими долги, или испытать на себе гнев Лидии.
— Польский сегодня я выпишу тебе чек, — решилась наконец я.
  
Глава 69
 
Польский униженным тоном благодаря, меня повторял «Благодарю! Ещё раз покорно благодарю!» Я выписала ему чек на три тысячи фунтов с выдачей наличных предъявителю. Наверняка Польский рассчитывал на нечто большее, но я никогда не попадала в подобные передряги. И мне почему-то не верилось в ту его рассказанную историю чтобы он когда-то попадал в беду. Что-то в его рассказе отдавало фальшивостью.
— Может, я смогла бы одолжить тебе намного больше, сначала нужно поговорить с Брендом. А вообще, будет лучше, если мы с тобой придумаем, план как выпутаться из этой неприятной ситуации как-нибудь по-другому. У Бренда есть брат — юрист, думаю, он…
— Нет! — Польский подскочил, словно ужаленный. — Нет! И ещё раз нет! Умоляю Элисон только не говори ничего Бренду! Пожалуйста, не вмешивай его сюда! Я тебя умоляю! Я сам справлюсь! Я сам справлюсь!
— В конце концов, а как же Лидия? Тебе следовало бы…
Польский отчаянно замотал головой и быстро выхватил у меня из рук чек. Взглянув на сумму, он явно расстроился, однако вслух ничего не сказал и вскоре Польский уехал.
После встречи с Польским у меня на душе остался нехороший осадок, будто бы я подвела Польского. Это чувство подвоха постоянно возникало по отношению к Польскому, с самого детства. Я постоянно жила с его ожиданиями, которые я никак не могла удовлетворить. Польский хотел от меня материнской заботы. Он так и не понял, что я не из тех, людей кто смог бы заменить ему мать.
Когда Бренд вернулся домой, я всё ему рассказала. И, конечно, Бренд здоровски разозлился. Мол, я не должна была давать Польскому ни единого гроша: я ему ничего не должна и я не обязана нести за него ответственность. Я понимаю, что Бренд прав, но я всё по-прежнему не могла избавиться от чувства вины. Мне удалось сбежать из дома Лидии, а Польскому — нет. Он так и остался там, словно в запертой ловушке, маленьким девятилетним мальчиком. Я очень хочу помочь ему, но как же я это сделаю?