Безмолвный пациент Клинической Больницы (СИ)

Картины с Иисусом Христом. Набрасывала эскизы с фотографиями, которые мы с Брендом сделали в Москве, — жёлтая потрескавшаяся земля, коричневые сухие остовы колючих кустарников, — пытаясь уловить ощущение невероятной жары, и крайней обезвожоности… Неожиданно до моих ушей донесся ангельский голосок Жанны-Флайерс, она называла меня по имени. В первое мгновение я хотела не отвечать и притвориться, что меня вовсе нет дома. Затем щёлкнул замок скрипучей калитки, и тогда я поняла уже слишком — поздно. Я высунулась из окна. По цветущей алее шагала Жанны-Флайерс.
— Привет, подруга! — Она заулыбалась. — . Я тебе не помешаю? Всё также трудишься?
— Вообще-то, да тружусь.
— Отлично, отлично! Так держать! До открытия художественной выставки всего — лишь пять недель, а ты просто дико выбилась из рабочего графика. — Жанны-Флайерс расхохоталась своим ужасным противным смехом. Видимо, эмоции ужасающе отразились на моём лице, так как она тут же добавила: — Да шучу, я шучу! Я над душой стоять не буду.
Я молча вошла в мастерскую, а Жанны-Флайерс последовала следом за мной и, пододвинув к вентилятору стул, с удобством расположилась. Затем Жанна закурила сигарету, и сизый дым закружился вокруг неё в потоке дымчатого воздуха. Я повернулась к мольберту и взяла кисть в руки. Я усидчиво работала, а Жанны-Флайерс всё продолжала говорить и говорить. Жаловалась на жару — мол, архитектура Парижа, в отличие от Франции и ряда других городов, не рассчитана на такую экстремальную нелётную погоду… Вскоре я перестала выслушиваться в её слова. А она всё болтала — ныла, восхваляла себя, оправдывала себя, любовалась собой, нагоняя смертельную скуку бесконечными извилиями. Она ни о чём меня не спрашивала. Она не была заинтересована во мне. Даже после стольких долгих лет она видела во мне лишь только сходство к достижению собственной славы, аудиторию для своего шоу.
Возможно, так нельзя говорить. В конце концов, Жанны-Флайерс — моя лучшая подруга и она всегда была рядом. Просто она одинока. Как и я. Впрочем, скорее умерла бы от полного одиночества, чем согласилась бы жить дальше. Вот почему я никогда раньше не заводила дружеские отношения. Всё это время я ждала настоящего, друга в отличии кем были остальные, полные фальшивости и лжи. Жанны-Флайерс всегда страшно ревновала меня к Бренду. Она пыталась (и до сих пор пытается скрыть ревность, но я то вижу: Жанны-Флайерс ненавидит Бренда. Она постоянно говорит про моего мужа всякие гадости, она уверяет, будто бы Бренд не настолько талантлив, как я, она называет его тщеславным и самовлюбленным.
Жанны-Флайерс всё время твердит о нашей с ней столетней дружбе и вечно припирает меня этими аргументами: «старые добрые времена» и «мы против всего мира».
— Прости, но я должна работать. Так что, если ты не возражаешь…
— Выгоняешь меня? — Её лицо мгновенно приобрело осклабленное выражение. — Я просто смотрела, как ты работаешь, с тех пор, как ты впервые взяла в свои руки художественную кисть! Вряд-ли я сильно отвлекаю тебя, иначе ты уже давно намекнула бы…
— Вот я тебе и намекаю — и прямо сейчас.
Мои щеки пылали. Я начинала злиться и никак не могла совладать с этим. Я пыталась рисовать дальше, но мои руки тряслись. Взгляд Жанны-Флайерс давил на меня физически. Я прямо слышала, как у неё в голове кипела работа: с щелканьем, тиканьем часов и треском.
— Я тебя расстроила, — наконец произнесла Жанны-Флайерс. — Но чем?
— Я тебе уже объясняла. Не стоит завалиться без предупреждения. Лучше сначала напиши мне или же позвони.
— А я не знал, что для встречи с самой близкой подругой требуется получить письменное приглашение.
Повисла пауза молчания. Судя по-своему, Жанны-Флайерс здорово обиделась. Видимо, по-другому не получится. На самом деле я и не собиралась так жёстко с ней обходится. Я хотела донести до неё это более деликатно, но меня будто прорвало. И что самое смешное — я действительно хотела сделать Жанне-Флайерс больно. Хотела быть с ней грубой.
— Жанны-Флайерс, послушай меня…
— Слушаю тебя.
 
— Я не знаю, как сказать помягче… После художественной выставки нужно что-то менять.
— Художественную галерею. И в том, числе себя.
Брови Жанны-Флайерс поползли вверх от изумления. Она напомнила маленькую девочку, которая вот-вот сейчас разрыдается.
— Каждому из нас пора идти своей дорогой, — сказала я, ощущая лишь на себе раздражение.
— Та-а-ак та-а-к. — Жанны-Флайерс неторопливо зажгла сигарету. — Это тебя Бренд надоумил?
— Бренд здесь вообще не при чём.
— Ну да конечно. Он же меня просто терпеть не может!
— Жанна не говори такой ерунды.
— Бренд пытается нас рассорить! Я это уже давно заметила! Он годами строит козни и в итоге…
— Это неправда!
— А как мне ещё объяснить то, что происходит? Почему же ты вдруг решила всадить мне острый нож в спину?
— Жанна зачем ты так драматизируешь? Я говорю исключительно о художественной галерее. Это не касается ни тебя ни меня. Мы по-прежнему останемся друзьями и дальше сможем общаться.
— Только сначала я тебе должен написать или позвонить, да? — Жанны-Флайерс невесело рассмеялась и затем быстро заговорила, словно спешила вывалить всё, что у неё накипело, прежде чем у меня появиться возможность вставить слово: — Вот так новости! Я с самого начала свято верила, что у нас особые отношения, а теперь ты одним махом всё разрушила. Но имей в виду, никто никогда не позаботится о тебе так, как я. Никто и никогда!
— Жанны-Флайерс, да ты что такое говоришь вообще!
— Поверить не могу, что всё вот так вот взять и разрушить…
— Я тебе давно уже об этом хотела сказать.
А вот этого мне уже точно не стоило бы говорить. Она прямо на моих глазах ослабевала.
— Что значит «давно»? И мне интересно как давно?
— Ну не знаю. Некоторое время.
— Выходит, а тех пор ты вела со мной двойную игру? Ну ничего себе! Бог ты мой, Элисон, не нужно вот так вот всё заканчивать! Прошу не отталкивай меня!
— Жанна не нужно тут драматизировать. Мы всегда будем близкими друзьями.
— Элисон давай наконец сменим тему. Ты знаешь зачем я вообще сюда пришла? Я хотела пригласить тебя в четверг вечером в театр. — Жанны-Флайерс извлекла из грудного кармана джинсовки два билета в Национальный театр на трагедию Британца и показала мне их. — Ну что пойдём? Думаю, это более цивилизованный способ чтобы нам наконец расстаться. Только, пожалуйста, не отказывайся. Пусть это останется мне в памяти о прошлом.
Я заколебалась. Поход в театр с Жанной-Флайерс совершенно не входили в мои планы. Но и огорчать её мне ещё больше не хотелось. В тот момент я согласилась бы на что угодно, лишь бы Жанны-Флайерс наконец ушла из моей художественной мастерской. И в итоге я сказала «да».
23:00.
Вчера вечером я выложила Бренду всё, что произошло между мной и Жанной-Флайерс. Бренд заметил, что он никогда не понимал нашей близкой дружбы, назвал Жанну-Флайерс «стремной девчонкой» и я ему заявила, что не прихожу в восторг от того, как та ко мне относится.
— Хм… В смысле? — вовсе не поняла я.
— Она ведёт себя так словно ты его — собственность. Советую порвать с её галереей немедленно, не дожидаясь художественной выставки.
— Бренд я не могу так с ней поступить. Уже слишком поздно отказываться. Я не хочу, чтобы потом она ещё и меня ненавидела. Ты даже не представляешь, какая она мстительная.
— Элисон ты что боишься Жанну-Флайерс?
— Нет, не боюсь проще будет отдаляться от неё постепенно.
— А, по-моему, чем быстрее, тем будет лучше. Ведь она влюблена в тебя. Надеюсь, Элисон ты в курсе?
Тут Бренд очевидно ошибался, однако с ним я не стала спорить. Жанны-Флайерс больше прикипела к моим картинам, нежели ко мне. И это ещё одна причина, чтобы уйти от неё. Впрочем, чв одном Бренд был прав. Я действительно боялась Жанну-Флайерс.
Домидикс оказался у себя в кабинете. Он сидел на табурете возле арфы с золотыми струнами.
— Это настолько удивительно сказочный инструмент, — заметил это я, входя в кабинет.