За Усами (ЛП)
В таком случае ничего не оставалось, как вынести поднос в сад, как пожилой дядюшка, стремящийся успокоить — или, возможно, утешить — заблудшую племянницу. Эта мысль беспокоила его, как комар ночью в спальне, и Атилас отогнал её прочь, протиснувшись через наружную кухонную дверь в огороженный стеной сад. На этот раз он, конечно, не стал бы вмешиваться, он просто сыграл бы свою роль.
Как и предполагала Камелия, Ёнву была в саду, повернувшись спиной к дому. Она сидела, скрестив ноги и выпрямив спину, на столешнице высотой по колено, которая была встроена в покрытую травой землю, её белые волосы были гладкими и длинными, ниспадающими на спину. Она смотрела на маленькую кривую сосну, у которой бока были длиннее, чем высота, и которую кто-то посадил в огромный синий горшок в углу, где она могла постепенно расти сомкнутыми рядами раскидистых иголок.
Атилас пересёк сад и поставил поднос рядом с ней — движение, показавшееся ему странным и непривычным, несмотря на то что он был слугой. Это даже к лучшему. Он здесь не для того, чтобы утешать; он здесь для того, чтобы выполнить свою функцию и получить то, что он хотел. Он не подавал чай, его утешить и быть использованным.
— Не один человек, к моей чести, говорил мне, что чашка чая решает многие жизненные проблемы, — сказал он, присаживаясь рядом с Ёнву на край платформы. — В любом случае, он, по крайней мере, избавит от ранних заморозков, тебе не кажется?
Её взгляд цвета расплавленного серебра на мгновение задержался на нём.
— Сними обувь.
— Прошу прощения?
— Это столешница, — сказала она, не глядя на него. Она уже сидела босиком, пальцы её ног едва выглядывали из-под пышных юбок. — Невежливо надевать обувь и наступать на чью-то столешницу.
— Боже мой, — сказал Атилас, неожиданно растерявшись. Он бы предпочёл не снимать обувь и не опускать ноги на землю, но, поскольку предполагалось, что он должен делать всё возможное для получения информации, не было смысла проявлять чопорность. В конце концов, он был способен драться босиком — или в носках.
Он снял ботинки и скрестил ноги, как это делала Ёнву, затем посмотрел в ту сторону, куда смотрела она, держа чайный поднос между ними. Атилас позволил тишине затянуться вместе с паром от чайника, и в конце концов Ёнву налила чай ему, а затем и себе.
В воздухе разлился тёплый аромат цитрусовых; Камелия угостила их чаем юджа (корейский традиционный чай — прим. пер.).
Ёнву отхлебнула чаю, вдохнула аромат цитрусовых и сказала:
— Старейшины дораи, которых я убила, возглавляли группу кумихо, которая крала девушек из города. И мальчиков тоже — девушек для замужества, постели или чтобы обратить, и мальчиков для запасных частей, чтобы скармливать их девушкам, которых они хотели обратить.
— Сначала ты ничего не предпринимала, — сказал Атилас, чувствуя, как кусочек головоломки встаёт на место. — Люди умирали, а ты не высовывалась.
— Никто из нас ничего с этим не делал, — устало сказала Ёнву. — По крайней мере, до тех пор, пока они не забрали мою сестру, Йорим. Мы даже не знали о запредельных. Тогда нам приходилось беспокоиться о японских солдатах, и никто из нас особо не задумывался об этом, когда спустя десять лет после аннексии люди продолжали исчезать. Мы просто заботились о своих. К тому времени, когда мы с женихом Йорим узнали, кто на самом деле охотился на южном берегу реки, было уже слишком поздно.
— Можно предположить, что ты была обращена в своих попытках убить дораи — достойное дело, на мой взгляд.
Он хотел этим утешить — подонок.
— Мы все убиваем по причинам, которые, — сказал этот подонок, — скрыты за этими словами; но твои причины были вескими и правильными, — говоря это, Атилас не смотрел прямо на неё, но всё равно не упустил из виду её резкую, лишённую юмора улыбку, которая то появлялась, то исчезала.
— Только в некотором смысле, — сказала Ёнву. — Мы не вампиры; ты не можешь превратиться в кумихо случайно в драке. Каждый кумихо превращается по собственному желанию — даже те, кого к этому принуждают, должны выбирать, есть ли им или умереть. И тогда есть... другие варианты, которые нужно сделать. Это процесс, и он не может произойти случайно.
Атилас обдумал эту мысль и обнаружил, что он всё ещё не получил полного ответа на все свои вопросы.
— Как тебе удалось убить шестерых кумихо, будучи человеком?
— Никак, — сказала она. — Я была настоящей кумихо, когда убивала старейшин дораи. Если бы я попыталась, когда была человеком, я бы умерла, пытаясь это сделать.
— Понятно, — сказал он. — Ты позволила вовлечь себя в те партии, которые были обращены, или дала понять, что хотела, чтобы тебя обратили.
— Что-то вроде того, — сказала Ёнву.
На данный момент это был достаточно хороший ответ; позже Атилас надавит ещё раз, если окажется, что ему нужно больше. На данный момент было достаточно знать, что он и Ёнву похожи даже больше, чем он подозревал, и что его более раннее предположение было верным — Ёнву активно избегала всего, что имело отношение к запредельным, включая Между, и, вероятно, таким образом она также наказывала себя за своё прошлое. Он не думал, что ошибся в том, как расслабилось и вытянулось всё её тело, когда она отважилась пройти через Между — один раз на месте преступления и снова в храме дораи, — хотя она так старательно избегала Между и За. Он вполне мог поверить, что ей не нравилась и вызывала презрение система иерархии За. В том, что она испытывала какие-то подобные чувства к Между, он крайне сомневался.
— Самое замечательное в прошлом то, что оно осталось в прошлом, — сказал он. — И я действительно считаю, что это помогает, если кто-то был средством, гарантирующим, что оно навсегда останется в прошлом.
Ёнву слегка поморщилась, и Атилас внезапно осознал, что, по крайней мере, для неё прошлое не осталось в прошлом.
Прошлое для Ёнву вполне могло быть частью той работы, в выполнении которой она так отчаянно нуждалась, что не захотела убегать от силовиков.
— Прошлое не остаётся в прошлом, — коротко сказала Ёнву, прежде чем он смог спросить что-нибудь ещё. — Действия остаются, а вот их закваска — нет: она остаётся в тебе и проникает в каждую твою частичку. Она проникает и во всё, к чему ты прикасаешься, и рано или поздно ты понимаешь, что лучше ни к чему не прикасаться.
— Возможно, так лишь кажется, — сказал Атилас, понимая, что у него достаточно собственных чувств, чтобы бороться с этим. — Но, в конце концов, всё, что остаётся: чувства. А чувства имеют свойство исчезать через пару сотен лет.
— Да, — сказала Ёнву, и её голос был прерывистым. Тем не менее, слова, которые она произнесла, пронзили защитный слой, который он возвёл вокруг своих неудачных попыток исправиться, острые и язвительные. — В этом-то и проблема.
Глава 8. Утренний обмен
— Не могу отделаться от чувства, что, возможно, нам следует заняться нашей последней зацепкой, моя дорогая.
— А я чувствую, что тебе следует выпить чаю и съесть печенье, — парировала Ёнву. Она уловила запах Джейка, витающий в коридоре, и крикнула ему: — Держись подальше от Черепашьей виллы до свадьбы!
Мгновение спустя он просунул голову в дверь и сказал:
— Это действительно жутко — то, как ты можешь это делать.
— Ещё страшнее торчать в коридоре и подслушивать слушать, как люди разговаривают, — парировала она, и он ухмыльнулся.
— Я просто пытался решить, завтракать мне или нет, — сказал он. — С чего это ты вдруг стала командовать, нуна?
— Потому что за последний месяц в Сеуле стали находить мёртвых мальчиков твоего возраста, — сказала она как ни в чём не бывало.
Джейк рассмеялся и схватил со стола яблоко.
— Тогда хорошо, что я не мальчик, нуна, — сказал он, подмигнув ей, и снова направился к двери. — И что я не кореец, поэтому я не чувствую, что должен делать то, что мне говорят, только потому что ты старше меня. Не забывай, что я могу быть так же полезен, как и старик, если тебе нужно что-то сделать.