Чернокнижник из детдома 3 (СИ)

Что могу сказать. На кандидатуру Воронцова, в качестве мэра, я почти согласен. Осталось ему правильный вопрос задать, глядя в глаза.
А вот Терехов. Нет, задумки у него хорошие, но он не хозяйственник, впрочем, как и нынешний губер, и у него почти отсутствует поддержка «сверху». Вроде кто-то и готов на него поставить, но это пока вода на киселе.
  
С Тереховым буду думать.
Встречу с Воронцовым я назначил на его территории. Не из желания поменяться ролями, а чтобы посмотреть, как он себя ведёт в родных стенах. Кабинет мэра оказался именно таким, как я себе представлял: добротная мебель, на стенах — фотографии с приёмов, грамоты, макет города под стеклянным колпаком. Порядок, выверенный до мелочей.
Воронцов встретил меня без помощников, без секретарш. Жест рукой — на стул, сам сел напротив, положив руки на стол. Теперь он их не прятал. Крупные, с ухоженными ногтями, но без перстней и прочей мишуры.
— Пришёл решать? — спросил он без предисловий.
— Пришёл спросить, — я выдержал паузу, собираясь с духом. — Степан Игнатьевич, я человек простой. Могу зайти в Пробой и не вернуться. Это не пессимизм, это реальность. Что будет с моими людьми, если это случится? С командой, с механиками, с теми, кто на меня сейчас работает? После выборов. Через год. Через пять лет.
Воронцов молчал. Не отводил взгляд, но и не спешил с ответом. Я смотрел в его глаза — цепкие, выцветшие, с тяжёлыми веками. И слушал, как он молчит.
— Ты хочешь услышать, что я их не брошу, — наконец сказал он. — Или что оформлю всё так, что они ни в чём не будут нуждаться. Я мог бы это сказать. Красиво. Уверенно. Ты бы, может, даже поверил.
Он помолчал, постукивая пальцем по столу.
— Но я скажу иначе. Я — человек системы. Я в ней вырос, я её часть. Система не любит, когда кто-то становится незаменимым. Если ты уйдёшь, твоё место займёт кто-то другой. Твои люди, если они профессионалы, найдут себе применение. Я могу дать им работу. Могу помочь с бумагами, с разрешениями. Но нянчиться с ними, как с малыми детьми, не буду. Они взрослые люди. Сами справятся.
Он откинулся на спинку кресла.
— Это честный ответ. Может, не такой, какого ты ждал. Но я не умею обещать то, чего не смогу выполнить. Система перемалывает всех. Тебя, меня, твоих парней. Моя задача — сделать так, чтобы она работала эффективно. А твоя задача — решить, готов ли ты быть её частью или хочешь оставаться со стороны, с надеждой на чудо.
Я вышел от Воронцова с тяжёлым чувством. Он был прав — честно, жёстко, по-взрослому. Но в этой честности не было тепла. Не было того, что заставило бы моих людей верить, что за ними есть кто-то, кроме меня.
… Терехова я поймал в его временном штабе — облезлом помещении бывшего НИИ, где пахло плесенью и старыми бумагами. Он сидел за столом, заваленным распечатками, и пил чай из мятой алюминиевой кружки.
— О, герой! — он искренне обрадовался, вставая навстречу. — Чай будешь? Правда, сахар кончился, но заварка ещё ничего.
Я отказался от чая, сел напротив. Вопрос задал тот же, глядя в глаза. Терехов слушал, не перебивая, потом отставил кружку и надолго задумался.
— Знаешь, — сказал он наконец, — Я ведь тоже не бессмертный. В моей работе бывало всякое. Пробои не прощают ошибок, даже если ты просто исследователь, а не боевой маг. — Он усмехнулся, потирая шрам на левом предплечье, который я раньше не замечал. — И я тоже думал: а что будет с моими людьми, если меня не станет? С аспирантами, с лаборантами, с теми, кто поверил в мои идеи и пошёл за мной.
Он встал, прошёлся по кабинету, задевая плечом стеллаж с папками в этом узком пространстве.
— Я не могу гарантировать, что твои парни получат тёплые местечки. Не могу обещать, что их не тронут, если ты уйдёшь. Но я могу сказать другое. — Он обернулся ко мне. — Я сделаю так, чтобы дело, которое вы делаете, не умерло. Чтобы ваши наработки, ваши багги, ваши методы не канули в Лету. Чтобы любой, кто захочет пойти по вашему пути, мог это сделать. И чтобы его не затерли, не задавили, не заставили работать на тех, кому плевать на жизни охотников.
Он подошёл к столу, опёрся на него руками.
— Это, может быть, меньше, чем ты хочешь. Но это то, что я могу. Потому что я помню каждого, кого потерял. И я знаю, что самое страшное — не смерть. Самое страшное — когда твоё дело умирает вместе с тобой. Когда тебя забывают, а твои идеи переписывают на себя те, кто даже не был рядом.
… я ехал обратно, прокручивая в голове оба разговора. Воронцов предлагал стабильность — жёсткую, системную, но бездушную. Терехов — дело, идею, но без гарантий.
Но каждый из них не пересекался и был на своём месте. Точней сказать, мог там оказаться после выборов.
Вечером я собрал отряд. Не весь, только старших: Гришку, Тамару, Вепря, Лютого, Гавриила с Кирюхой. Рассказал без прикрас — что обещают, что говорят, чего молчат.
— Я выбирать не буду, — сказал я под конец. — Это наше общее дело. Как решим, так и будет.
Первым заговорил Гавриил.
— Воронцов — мужик надёжный. С ним багги будем делать спокойно, без лишних вопросов. Но… — он почесал затылок, — Если честно, не хочется быть просто шестерёнкой в его системе.
— А с Тереховым? — спросил Лютый.
— С Тереховым — как на Пробое, — усмехнулся Гавриил. — Интересно, но рискованно. Может, прокатит, а может — нет.
Кирюха, который обычно молчал на таких сборищах, вдруг подал голос:
— Я за Терехова, в качестве губера. Потому что он — про дело. Про то, чтобы что-то изменить.
— А ты, Тамара? — спросил я.
Тамара молчала долго, теребя край рукава.
— Я вот о чём думаю, — сказала она наконец. — Наши детдомовцы, которые инициировались… Они ведь не за стабильность пошли. Они за шанс пошли. За возможность стать кем-то, а не просто винтиком. Мне кажется, Терехов им подойдёт. И мне — тоже.
Я посмотрел на Гришку. Тот пожал плечами:
— Я — за тебя. Как решишь, так и будет.
— Тогда так, — я обвёл всех взглядом. — Я поддерживаю Терехова в губернаторы. По мэру… пока повременю. Посмотрим, как оно пойдёт.
Вепрь хлопнул ладонью по столу:
— Добро! Тогда готовимся к съёмкам. Раз уж мы теперь — лицо кампании, надо выглядеть достойно.
Я усмехнулся.
— Ты про причёску или про технику?
— Про то и про другое, — оскалился он. — А то в прошлый раз Олькин оператор меня в таком ракурсе снял, что я как бомж с периметра выглядел.
… ночью, уже лёжа в кровати, я прокручивал в голове разговор с Тереховым. Его слова про «дело, которое не должно умереть» зацепили что-то глубокое. Может, потому, что сам я не раз думал: а что останется после меня? Багги, которые разберут на запчасти? Видосики, которые через год забудут? Или что-то большее, что сможет изменить жизнь таких же, как я, охотников, новичков, инициированных из приюта?
Зазвонил телефон. Ольга.
— Ну что, определился? — спросила она без обиняков.
— Да. Терехова поддержу. И тебе у него место найдётся. Если выберут, конечно.
— Я знала, — в её голосе проступило облегчение. — Умница.
— А чего ты так переживала?
Она помолчала.
— Потому что был другой вариант — Воронцов — и это было бы удобно. Для меня. Для моей карьеры. Мне предлагали перейти на его каналы, стать официальным лицом пресс-службы мэрии. Оклад, кабинет, никаких Пробоев, никакого риска. Я почти согласилась.
  
— А теперь?
— А теперь я остаюсь с тобой. С вами. Потому что, — она усмехнулась, — Потому что скучно мне в кабинетах сидеть. И потому что Терехов — единственный, кто реально хочет что-то изменить. А не просто пересидеть очередной срок.
Я улыбнулся в темноту.
— Тогда готовь операторов и покупай себе памперсы. У нас через пару дней выход в Пробой. Пусть снимут так, чтобы у зрителей подгорело.