Старсайд (ЛП)

Волк появился из ниоткуда. Его ребра просвечивали сквозь кожу. Он был истощен. Он схватил мою мать за подол платья и потащил через улицы прямиком в лес — в ту часть, где деревья были чахлыми и наполовину сгнившими. Она кричала.
Другие дети разбежались, но мой отец схватил свой топор и бросился за ней. Он вбежал прямо в чащу.
Прежде чем волк успел вонзить в нее зубы, отец разрубил ткань платья, освобождая ее.
  
И — как добавляла моя мать — вовсе не то, что он спас ее, заставило ее влюбиться. Нет. Дело было в том, что он не убил волка, хотя в руках у него был топор.
Вместо этого… он принес ему еду.
Волк вернулся. И отец снова его покормил. И снова.
Что мой отец любил в моей матери, так это то, что она простила волка. В ней тоже было милосердие; она нашла цветы с целебными свойствами, чтобы залечить раны на его лапах. Мало-помалу волк стал им другом.
Конечно, первое, что сказала моя сестра, когда история закончилась — это то, что она хочет себе ручного волка. И что если какой-нибудь нападет на меня, а она меня спасет, можно ли нам будет оставить его себе?
Я до сих пор помню взгляд, которым обменялись родители. Будто они подумали, что им всё-таки не стоило рассказывать нам эту историю.
И я никогда не забуду любовь в этом взгляде — словно целая жизнь, полная воспоминаний, была заключена в одном этом мгновении.
Я моргаю, и темнота всё так же глубока, как и несколько минут назад. Но она утратила часть своего веса и остроту своих клыков.
— Ты хоть что-нибудь видишь? — спрашиваю я, гадая, как Рейкеру удается идти так уверенно.
— Немного.
— Как?
Он медлит несколько мгновений, прежде чем ответить. Кажется, каждое слово приходится вытягивать из него клещами.
— Иногда мы тренировались в тоннелях.
Я хмурюсь.
— Я не знала, что на Штормовой Стороне есть тоннели.
— Их там много.
Полагаю, я многого не знаю о нашем родном крае.
— И какими… какими были остальные твои тренировки?
Его голос резок, как коса.
— Если ты ищешь способ отвлечься от своего страха темноты, Арис, то это неподходящая тема.
Не знаю, почему у меня каждый раз мороз по коже, когда он произносит мое имя. Даже если в нем звучит раздражение, как сейчас.
Это длится уже несколько недель. И точно так же, как он видит меня насквозь, замечая мои самые слабые места, я вижу насквозь его.
Я тяжело выдыхаю.
— Всё настолько плохо?
Не это ли… не те ли страдания он перенес? Те, о которых говорил Садовник?
Он издает горький, надменный смешок.
— Ты понятия не имеешь, что значит «плохо», Арис. — Его пальцы сильнее сжимают мою кожу. — Ты не знаешь, что такое страх. Или боль. Ты не знаешь ни…
— Ты не знаешь, что знаю я, — перебиваю я его так резко, что он умолкает. Он ничего не отвечает.
Тишина. В течение нескольких мгновений стоит лишь глухая тишина.
Затем любопытство берет верх, и я нарушаю молчание:
— Сколько человек ты убил?
Он не колеблется ни секунды.
— Я давно потерял счет.
— Сотни?
Между нами повисает пауза.
— Больше.
Я прерывисто вдыхаю. Столько жизней… оборвано его рукой. Этой самой рукой, которая сейчас ведет меня сквозь тьму.
Я не должна была удивляться. Я знаю его репутацию. Я видела его в деле.
— Единственный способ научиться убивать — это убивать, Арис, — говорит он.
Он прав. И, возможно, именно это всегда было моим главным изъяном, главной преградой на пути к богам и моей мести.
Я не так бессердечна, как Рейкер. Я не могу просто отключить свои эмоции. И… это делает меня опрометчивой.
— Ты когда-нибудь был кем-то другим? — тихо спрашиваю я. В этом тоннеле нет ничего, кроме наших голосов. — Кем-то, кроме убийцы?
Я не могу представить его ребенком. Смеющимся. Беззаботным. Черт, я даже не знаю, есть ли у него лицо. Не знаю, изуродован ли он шрамами, монстр ли он или кто-то еще.
Была ли у него семья? Родился ли он в одном из тех приютов, где детей учат сражаться с тех пор, как они начинают ходить? Так ли он попал в королевскую гвардию?
Мне хочется спросить. Но… я не хочу спрашивать о том, на что не готова буду ответить сама, если он задаст встречный вопрос.
Впрочем, это не важно.
Именно этот вопрос заставляет его умолкнуть, и наше путешествие превращается в мили и мили ходьбы в бесконечной тишине.
И я невольно задаюсь вопросом: почему?
Мы идем в темноте целый день.
Тоннели стонут и сдвигаются вокруг нас, словно их постоянно меняет магия, и Рейкер ведет нас разными путями. Он — наш компас, он движется уверенно, и я искренне надеюсь, что он понимает, что делает.
Я начинаю бояться, что мы уходим всё глубже под землю. Что конца пути не существует, и мы навеки потеряны в лабиринте горы. Может быть, мы просто ходим кругами? В этой темноте я бы никогда этого не узнала.
Даже воспоминания не могут удержать ледяной ужас, поселившийся в моем животе. Или, после целого дня без отдыха, заставить мои ноги перестать дрожать.
Они наконец подкашиваются, и Рейкер лишь подхватывает меня с земли и снова тащит за собой.
— Я не могу, — шепчу я, моргая, чтобы стряхнуть пыль. Мой голос превратился в хрип. Тело истощено.
— Можешь, — это всё, что говорит Рейкер.
И того запала, что вспыхивает во мне при этих словах — желания закричать на него — оказывается достаточно. Достаточно, чтобы снова зачерпнуть из того колодца силы и найти в себе еще немного.
Его рука всё еще прижата к моей спине в том месте, где он сжал ткань моей рубашки, чтобы поднять меня на ноги. Это мощная, стабилизирующая поддержка, удерживающая меня в вертикальном положении. Его пальцы лежат на моем мече. Но он не забирает его. Он просто держит руку там.
— Как ты можешь не уставать? — спрашиваю я.
— Я устал, — рокочет он.
По голосу этого не скажешь. Этого не чувствуешь. От его руки исходит сила, и я впитываю её, словно высасываю часть его многолетнего опыта тренировок.
Я издаю хриплый вдох.
— Мой третий страх, — произношу я. — Страх… умереть как-нибудь глупо… Я…
— Ты не умрешь в этих пещерах, Арис, — говорит он с такой уверенностью, что следующие слова застревают у меня в горле.
— Хорошо, — отвечаю я вместо этого. Я верю ему. И я заимствую часть этой уверенности. Я заставляю свой разум сосредоточиться не на том, выберусь ли я из этих пещер, а на том — когда. Я представляю лучи солнца, врывающиеся в эти туннели тьмы.
И я продолжаю идти.
Спустя несколько часов я наконец вижу его.
Солнечный свет. После всей этой темноты он режет глаза, но я не отвожу взгляд. Всё во мне хочет бежать ему навстречу, но в этом нет нужды. Он… становится ближе, будто несется прямо на нас.
Я хмурюсь, и в этот момент чувствую нечто иное. Укол магии, совсем как в Штормовом Лесу — энергия, притягивающая все мои чувства, умоляющая уделить ей всё мое внимание…
Я не раздумываю. Я хватаю Рейкера и толкаю его к стене изо всех сил. Я прижимаюсь к нему всем телом.
— Не смотри! — выкрикиваю я. Я зажмуриваюсь так сильно, как только могу.
И тут же за моей спиной вспыхивает пламя — удушающий жар этого демона, или кем бы оно ни было, умоляющий нас обернуться. Чтобы это пламя разрослось настолько, что смогло бы затопить эти тоннели целиком.
— Посмотри, — шепчет оно, и этот голос взывает к моей крови, к моим желаниям, словно вытягивая их одно за другим. — Всё, чего ты жаждешь, у меня есть. Прямо здесь.
Кажется, так оно и есть. Я почти чувствую вкус всего, о чем когда-либо мечтала, прямо за своей спиной — так близко, что вижу это внутренним взором. Так близко, что стоит лишь взглянуть — и всё станет моим.
Мое тело дрожит от потребности обернуться и обрести всё, что я себе вообразила. И оно вытянуло из меня не только невинные желания. Нет, предательские позывы обжигают кожу пламенем настолько жарким, что с моих губ срывается стон.
  
Я сильнее прижимаюсь к Рейкеру, чтобы оказаться как можно дальше от огня… но и по другим причинам тоже.