Старсайд (ЛП)

Его глубокий голос эхом разносится по пещере:
— Твоя работа ног никуда не годится.
Я закатываю глаза.
— Спас…
— Твоя задняя нога. Когда отступаешь, следи за тем, чтобы она двигалась первой.
О. Я и не замечала, что делаю иначе.
— Спасибо, — говорю я, и мой голос теряет прежнюю колкость.
Я ложусь в постель, повернувшись лицом к стене пещеры.
Меня пробуждает грохот сотни копыт. Земля дрожит. С потолка срываются камни и вонзаются в каменный пол, разлетаясь вдребезги.
  
Они нашли нас.
Как? Костер горел всего несколько минут. Может быть, они нас вовсе не нашли? Может, они просто направляются в горы, как и мы?
Эта теория рассыпается в прах, когда кони останавливаются.
И я слышу голоса.
Рейкер мгновенно вскакивает и тянет меня за собой.
— Нам нужно уходить.
Всё еще в полузабытьи от сна, я спотыкаюсь и хватаю свой меч.
— Куда?
Тяжелые металлические шаги звучат у самого входа в пещеру. Если мы выйдем туда, то наткнемся прямо на них.
Однако Рейкер идет не к выходу. Он направляется в противоположную сторону, вглубь горы.
Сейчас раннее утро. Лишь самый слабый завиток света следует за нами, пока мы бежим прямиком в темноту.
Свод опускается ниже, теряя свое мерцание. Рейкеру приходится пригибаться, лавируя между грудами острых камней, свисающих подобно зубам. Я следую за едва заметным блеском его доспехов. Мы бежим несколько минут, не сбавляя темпа.
Путь впереди широк, но внезапно он сворачивает. Он бросается к темному углу. Я уже собираюсь спросить, какого черта он творит, когда он произносит:
— Там дыра. Еще один уровень, ниже.
Без предупреждения он исчезает. Я моргаю — и едва различаю очертания круга на земле. Пролом в скале.
Я замираю.
Свет от входа в пещеру практически исчез. Проход полностью заблокирован.
Страх пригвождает меня к месту. Потому что… потому что я не могу спуститься туда. Я это знаю.
Воспоминание захлестывает меня.
Пламя, угасающее в чистой и абсолютной тьме.
Крики, растворяющиеся в тишине.
Беззвездная ночь — словно сама галактика зажмурилась, не желая видеть того, что произошло.
Лишь мои рыдания, потому что всё, что я любила, всё, что когда-то горело так ярко, превратилось в пепел, и в этом была только моя вина.
Я одна. В темноте. Кричу.
Одна навсегда.
Металлический шаг отдается эхом с другой стороны пещеры. Им не потребуется много времени, чтобы добраться сюда.
— Арис, тебе нужно прыгать. — Рейкер.
Его голос едва доносится до меня. Насколько глубока эта пропасть? Я моргаю, но ничего не вижу. Больше нет.
Совсем как в ту ночь.
Сжимаю пепел. Дрожу в нем. Испачкана им. Задыхаюсь…
— Арис.
— Мне страшно, — говорю я, и мой голос дрожит. Глаза жжет: воспоминания о той ночи ослепляют меня. Они гремят в моем сознании точно так же, как те металлические шаги по пещере, становясь всё ближе. Ближе.
И снова он.
— Я знаю. Я знаю, Арис, — произносит он, и в его голосе нет привычной жестокости. Он произносит мое имя почти как ласку.
— Я боюсь темноты, — выдыхаю я, и слышать это вслух… как же это жалко…
— Я знаю, — повторяет он. — Ты говорила мне.
Да. Под звездами я сказала это — на том же выдохе, на котором призналась, что могла бы научиться любить ночь. Но это не ночь. Это темное, холодное место.
— Тебе нужно прыгнуть, Арис, — говорит Рейкер, и теперь его голос звучит тверже, будто он уже слышит их приближение. — Я тебя поймаю.
Я качаю головой. Нет. Я вообще не могу ему доверять. В этом месте нельзя доверять ничему. Особенно когда он произносит мое имя так, будто смакует его. Тот Рейкер, которого я знаю, никогда не был бы столь терпелив. Может быть, Рейкер ушел. Или он мертв и лежит грудой костей внизу. Может быть, это совсем другой зверь говорит со мной. Я цепляюсь за любое оправдание, лишь бы не прыгать в эту черную дыру:
— Откуда мне знать, что ты не демон? Или тварь вроде того человека в тумане?
Пауза.
— Ты видела человека в тумане?
Я моргаю, на мгновение отвлекаясь от приближающихся шагов. Слышны крики — они нашли остатки нашего костра.
— А ты видел?
Я думаю о том, что сказал Садовник. Что он встречал лишь одного человека с таким же грузом страданий… только что.
Он не мог говорить о Рейкере. Бессердечном, холодном Рейкере.
Он не отвечает.
Вместо этого он произносит с раздраженным рыком:
— Ты храпишь во сне.
Я отпрянула, шок вытеснил часть моего страха.
— Что?
— Когда ты не будишь половину мира своими чертовыми кошмарами, ты не даешь мне спать своим храпом.
Неужели?
— Это ничего не доказывает, — говорю я.
— Зачем демону беспокоиться о твоих привычках во сне? — требует он ответа.
— А тебе зачем? — огрызаюсь я.
— Арис, просто прыгай, черт тебя дери, — говорит он.
И как раз в тот момент, когда прямо за моей спиной раздается эхо от удара сапога — я прыгаю.
И он ловит меня, как и обещал. А в следующее мгновение роняет прямо на задницу.
— Черт подери, Арис, — огрызается он и затаскивает меня глубже в тени.
Сверху доносится ропот. Я не смею дышать. Не смею шелохнуться.
Затем слышны шаги — воины продолжают путь, проходя прямо мимо дыры. В конце концов они ее найдут. Я слышу выкрики — требуют факелы.
Это больше, чем есть у нас.
Я напрягаюсь; страх ледяной коркой сковывает вены, когда я осознаю, что мы в недрах горы. В чистой и абсолютной тьме.
Дыхание перехватывает. Я шарю вокруг, пытаясь нащупать хоть что-нибудь, и натыкаюсь в основном на Рейкера. Я приближаюсь к его капюшону, и он резко отстраняется.
— Твой страх, Арис? — произносит он, и его голос снова становится режущим. Любой намек на терпение исчез, будто его и не было вовсе. — Перебори его.
Это звучит как приказ генерала своему воину, не терпящий возражений.
Я сглатываю.
Он прав. Я не выберусь отсюда, если не смогу даже вздохнуть полной грудью.
Я вспоминаю, что делала в лесу, когда столкнулась с той кричащей женщиной. Мои воспоминания были привязью. Светом сквозь тьму. Я справлюсь. У меня нет выбора.
— Переборю, — отвечаю я.
— Хорошо. — Он отворачивается. Я слышу его шаги, они отдаляются. Я отчаянно бросаюсь вперед, пытаясь следовать за ним, не желая снова остаться одной. Пульс учащается, когда я не могу до него дотянуться, не понимая, куда он свернул. Я слышу глубокий, рокочущий вздох, прежде чем он хватает меня за руку.
Вместе мы идем сквозь темноту.
«Идем» — это мягко сказано. Он практически тащит меня на буксире, потому что почти невозможно идти быстро, когда не видишь и на дюйм перед собственным носом.
Тоннели узкие. Я знаю это, потому что каждые несколько секунд стена царапает мне руки. Мое дыхание отдается эхом. Воздух спертый. Кажется… кажется, будто я в ловушке.
Но я сосредотачиваюсь на ровном жаре длинных пальцев Рейкера, обхвативших мой локоть. Сосредотачиваюсь на том, как наше дыхание сливается воедино. Я использую его силу, чтобы удержаться, ведь если мои шаги осторожны и неуверенны, то его — нет. Он идет так же плавно, как по открытому полю. Он подобен клинку, прорезающему всё насквозь, подчиняя мир своей воле.
Я цепляюсь за эту силу, пытаюсь заставить её пробудить мою собственную. Если он не боится, то и я не буду. Я замедляю дыхание. Выравниваю шаг.
А затем я выхватываю одно из тех немногих воспоминаний, что я так берегу.
Я думаю о том времени, когда отец рассказывал нам с сестрой историю о том, как они с матерью полюбили друг друга.
Они были соседями. Они знали друг друга всю жизнь.
Его отец умер рано, поэтому моему отцу приходилось помогать матери заботиться о семье. Он уходил далеко, туда, где всё еще росли густые леса, валил деревья, а затем на санях тащил древесину обратно в деревню. У него не было времени играть на улицах, как у других детей, но он наблюдал за ними, пока колол дрова. Он восхищался моей матерью издалека. Он говорил, что она была самой красивой девушкой, которую он когда-либо видел. Говорил, что ему нравилось, как она закидывала голову, когда смеялась. Она делала это и в тот день, когда они с другими детьми затеяли какую-то игру.