Старсайд (ЛП)

Я открываю рот. Закрываю. В конце концов я просто качаю головой и говорю:
— Это не имеет значения.
Я собираюсь идти дальше, но его рука перехватывает мое запястье. Одно это прикосновение. Оно пускает огонь по моей крови. Я оборачиваюсь к нему, и его глаза пылают, глядя в мои. Сияющие, великолепные серые глаза, словно облака перед бурей.
— Это имеет значение, Арис, — говорит он. — Ты… ты имеешь значение.
  
Я не знаю, почему эти простые слова проникают в самую мою суть. Не знаю, почему от них жжет в глазах. Я так долго винила и ненавидела себя, что мысль о том, что кто-то видит во мне не только худшие мои поступки… что кто-то вообще за меня переживает…
— Нет, — говорю я, искренне в это веря. — Ты сказал раньше, что в тебе нет ничего, кроме ярости и мести. Я… я такая же, Рейкер. Может, когда-то я и была кем-то. Но того человека больше нет. У меня осталось последнее дело. Последнее, за что стоит сражаться. А потом… потом для меня ничего не останется.
Его глаза твердеют. Он выглядит разгневанным.
— И что дальше? Ты просто позволишь себе умереть?
Я качаю головой.
— Нет. Но я с самого начала знала, на что подписываюсь. Что… что, скорее всего, конец этого пути станет моим концом. И… я примирилась с этим. Я готова умереть ради этого.
Он ищет что-то в моем взгляде. Слабость? Хоть тень сомнения в моей абсолютной уверенности? То, что он находит, заставляет его нахмуриться.
— И как ты планируешь убивать этих богов, Арис?
Я пожимаю плечом.
— Своим мечом. Я поняла, что он неплох.
— Тем самым, которым ты не умеешь пользоваться? — усмехается он, и я вижу его насквозь. Он пытается заставить меня усомниться в себе. Пытается заставить меня передумать.
— Умею, — отрезаю я. — Ты сам меня тренировал.
Его ноздри раздуваются. Я почти физически ощущаю слова, повисшие между нами, — те, что он оставляет при себе. Мы сверлим друг друга взглядами.
Я снова отворачиваюсь, и его пальцы соскальзывают с моего запястья — он меня отпускает.
Мы идем мили напролет без остановок, пока земля не становится настолько сухой, что по ней расползаются трещины.
— Мы почти у пустыни, — говорю я.
Рейкер кивает, словно и так это знает.
Мы добираемся до последнего источника, отмеченного на карте. Мы пьем проточную воду и наполняем фляги. Возможно, это последняя вода, которую мы видим за долгое время.
Сорок первый день похода. Возможно, если я воспользуюсь клятвами на своем мече, я смогу перенестись к одному из Великих Домов и получить право прохода обратно к вратам, чтобы успеть вернуться вовремя. Возможно, это путешествие действительно убьет меня. Так или иначе… я почти добралась до богов. Я почти у цели.
— Готов? — спрашиваю я Рейкера, глядя на бесконечное море песка. Где-то там, в этой пустыне, обитает существо, с которым не смог справиться даже Вандер Эврен.
«Я ничего не боюсь», — говорил Рейкер. Сейчас же он выглядит нерешительным.
— Давай покончим с этим, — бросает он.
Дюны переливаются сверкающими оттенками заката. Повсюду рассыпаны серебристые искры, ловящие свет, прежде чем их накроет очередным слоем песка.
— Интересно, сколько всего здесь было потеряно, — произношу я, думая о том, что под нами может быть погребен целый город, а мы об этом даже не узнаем.
Взгляд Рейкера прикован к горизонту. Его меч уже в руке. Такое чувство, будто он чует что-то, чего не замечаю я.
Но оно не появляется. Мы идем весь день и всю ночь, не замечая ни малейшего движения. Хотя мы находимся под защитой ожерелья из звездного света, демоны не пронзают эти пески даже за пределами его сияния — точно так же, как они не совались в туман. И от этого мне только страшнее при мысли о том, что же ползает там, внутри.
Каждое дуновение ветра заставляет меня напрягаться. Я оборачиваюсь при малейшем сдвиге дюн. Ничего.
Я начинаю гадать, не покинуло ли это место существо, о котором упоминал Вандер. Возможно, его собственная попытка была столетия назад — я так и не спросила. Или, может быть, у этого зверя есть дела поважнее, чем изводить двух людей.
Мы опустошаем наши фляги, умывая лица и смачивая горло. Я снова мечтаю о своем высоком воротнике, хотя бы для того, чтобы спрятать лицо от пыли. Затем начинается жажда.
Мы не разговариваем. Мы просто продолжаем идти, с трудом волоча ноги по тяжелому песку.
Пока моя нога не застревает.
Я хмуро смотрю на нее. Пытаюсь высвободить, но она не двигается.
— Что?..
Я вздрагиваю от боли, когда когти впиваются в мою плоть —
И затягивают меня вниз.
Я не успеваю вскрикнуть. Я зажмуриваю глаза, содрогаясь от того, как песок царапает щеки и сечет одежду.
Спустя вечность меня, наконец, выбрасывает в другой части пустыни. Я выбираюсь на поверхность, отбиваясь и жадно хватая ртом воздух, стряхивая песок, который обжег каждый дюйм моей открытой кожи.
Он повсюду. Я моргаю, прогоняя зернистую сухость, — и дюны передо мной начинают приходить в движение. Они вздымаются, песок разлетается, искрится, обретая формы.
Они создают… людей.
Я замираю, наблюдая, как вокруг меня материализуются худшие из моих воспоминаний.
Мы с сестрой тайком выбираемся из дома под дождем, чтобы нарвать полевых цветов. Это была моя идея.
Ее глаза расширяются, когда молния бьет прямо в нее — и воздух с шумом вырывается из ее легких, когда я отталкиваю ее с дороги.
Мне не следовало ее отталкивать.
В тот момент я думала, что спасаю её. Я действовала инстинктивно, не раздумывая, подставляя под удар себя вместо неё. Всегда вместо неё.
Вместо этого я, сама того не зная, предрешила её судьбу.
Как только они сформировались, сверкающий песок осыпался, и новый порыв ветра принес новые фигуры.
Моя мама. Расчесывает мне волосы перед зеркалом.
— Посмотри на себя, любовь моя. Ты красавица.
Я качаю головой.
— Я уродлива. Я странная.
Метки были признаком моего безрассудства. Моей безответственности. Моя сестра могла погибнуть.
Она наклоняется к моему лицу.
— Ты — это ты, Арис. И это делает тебя идеальной. Никогда не прячься от самой себя.
— Ты сама говоришь мне прятаться! — кричу я, вскакивая со стула. — Ты заставляешь меня чувствовать себя неправильной! Может, мне стоит выйти на улицу прямо так, — заявляю я. — Может, если рыцари уволокут меня в тюрьму или к королю, чтобы он вскрыл и изучил меня, я это заслужу!
Я никогда не забуду шок на её лице. Я никогда не повышала голос на мать. Это было несправедливо с моей стороны. Всё, что она делала, было ради моей защиты. Теперь я это знаю.
Но винить её в своих проблемах было проще. Моя мама никогда не кричала на меня в ответ, и, возможно, это делало её легкой мишенью для моего гнева.
От этой мысли сейчас выворачивает желудок.
— Прости меня, — шепчу я, стоя в стороне, чувствуя укол вины, пока песок осыпается. — Ты была идеальной, мам.
В мгновение ока песок вздымается столбом прямо предо мной. Моя мать стоит там, искаженная и неправильная. Её обычно улыбающийся рот искривлен в усмешке.
— Идеальной? Я не смогла открыть двери. Если бы смогла… возможно, мы все бы выбрались. Возможно, мы не были бы мертвы. Возможно, ты не была бы ходячим призраком своей боли и худших воспоминаний.
Я сглатываю.
— Это не твоя вина, — говорю я, и это правда. — Это её вина.
— И что ты с этим сделала? — Она делает шаг вперед. — Я лгала. Ты не идеальна. Ты слабая. Ты — позор. Ты должна была умереть в тот день. Миру было бы от этого только лучше.
Это не ранило бы так сильно, если бы я не была с ней согласна.
Слезы щиплют глаза, и без того забитые песком, и стекают по исцарапанным щекам.
  
Она наступает.
— Твоя сестра — вот она была идеальной. Она всегда была лучше тебя. Красивее. Добрее. Она могла бы сделать этот мир лучше. А ты? Ты только и хочешь, что убивать. В твоем сердце живет ненависть. В ее сердце жила любовь.
Песок сгущается, закручиваясь вокруг меня, отрезая остальную пустыню, запирая меня наедине с ней. Он кружит, как циклон, завывая, и ее слова отдаются эхом.