Жуков. Время наступать (СИ)
— Вас понял, товарищ командующий.
Мы подошли к артиллерийской позиции. Здесь ополченцы окапывали орудия — сорокапятки, малютки, но для борьбы с танками самое то. Возле одной пушки суетились трое — пожилой усатый дядька, похоже, бывший артиллерист, и два молодых парня, явно впервые видящих орудие вблизи.
— Товарищ генерал армии! — гаркнул усатый и вытянулся, приложив ладонь к кепке.
— Вольно, — сказал я. — Как звать?
— Командир отделения запаса Сидоров, Иван Петрович. В германскую в артиллерии служил, потом в Гражданскую. Сейчас вот… опять пригодился.
— Учишь молодых?
— Учу, товарищ генерал армии. Толковые ребята, схватывают на лету. За неделю, думаю, подготовлю.
Я подошел к одному из парней:
— Откуда сам?
— С завода, товарищ генерал армии. Срочную служил. Токарем работал. Фашистов еще не бил, но буду.
— Будешь, — сказал я. — Главное — не спеши. Прицелься, подпусти поближе, бей наверняка. Как понял?
— Вас понял, товарищ генерал армии.
Я пошел дальше. Везде, куда ни глянь, кипела работа. Люди рыли, копали, ставили мины, таскали бревна для дотов. Кто-то пел — тихо, вполголоса, словно сам себе. Московские песни, заводские, рабочие.
Они пришли сюда прямо со станков, из институтских аудиторий, из театральных гримерок. И теперь они возводили оборонительные сооружения, которые должны были остановить врага.
К полудню я добрался до командного пункта 1-й дивизии Московского ополчения, расположенног в нескольких палатках под большим дубом. Здесь меня ждали командиры полков, начальник штаба, политработники.
— Садитесь, товарищи, — сказал я, усаживаясь на складной стул. — Докладывайте подробно.
Пронин развернул карту, принялся докладывать:
— Участок обороны дивизии — двенадцать километров по фронту, от деревни Полыковичи до села Княжицы. Правый фланг примыкает к позициям 19-го мехкорпуса, левый — к 13-й армии. Готовим три линии траншей полного профиля, противотанковый ров, минные поля, дзоты. К исходу тридцатого июля планируем закончить основные работы.
— А если немцы раньше полезут?
— Тогда будем драться на недостроенных укреплениях, — твердо ответил генерал-майор. — Люди готовы.
Я посмотрел на командиров полков.
— Товарищи, — сказал я. — Вы, наверное, знаете, какая обстановка на фронте. Гитлер собирает все силы, чтобы раздавить нас. Он бросит сюда танки, авиацию, пехоту. И мы должны выстоять. — Я обвел взглядом присутствующих. — Ваша дивизия — ополченская. Это значит, что за вашей спиной — Москва. Ваши семьи, ваши дома, ваши заводы, ваши театры, ваши институты. Если мы не выстоим здесь, враг придет туда. Поэтому каждый из вас должен сделать все, чтобы остановить его. И даже больше.
— Выстоим, товарищ командующий! — сказал один из командиров, молодой парень с нашивками лейтенанта. — Мы не отступим.
— Верю, — ответил я. — Однако мало не отступить. Надо научиться наступать, чтобы фрицы поняли, что с нами воевать — себе дороже… Работайте, товарищи. Я буду навещать вас. Если что нужно — докладывайте сразу, через штаб фронта. Снаряды, патроны, лопаты — все дадим. А вы дайте мне оборону, через которую враг не пройдет.
— Есть, товарищ командующий!
Берлин, гестапо, камера предварительного заключения. 27 июля 1941 года.
Отто Скорцени сидел на голом бетонном полу, прислонившись спиной к стене. Камера была маленькой, сырой, с единственной лампочкой под потолком, горевшей круглосуточно. Трое суток без допросов, без объяснений, без надежды.
Он не понимал, что произошло. Еще неделю назад он был на подъеме — его доклады о «вербовке» Жукова вызывали одобрение, его имя произносили с уважением в коридорах РСХА. А теперь вот камера, вонь, крысы в углах и полная неизвестность.
Лязгнул засов. Дверь открылась. На пороге стоял тюремщик в форме гестапо, буркнул:
— Выходите.
Гауптшарфюрер поднялся с трудом. Затекшие ноги плохо слушались. Его вывели в коридор, повели длинными переходами, затем вверх по лестнице, снова коридорами. Наконец остановились у массивной двери. Тюремщик постучал, открыл, втолкнул Скорцени внутрь.
Кабинет был неожиданно уютным с хорошей мебелью, ковром на полу и портретом Гитлера на стене. За столом сидел Вальтер Шелленберг, элегантный, спокойный, холодно поблескивающий стеклами очков.
Рядом с ним, чуть поодаль, находился еще один человек — сухой, с неприятным цепким взглядом, в форме группенфюрера СС. Увидев его, гауптшарфюрер поневоле содрогнулся. Не удивительно, ведь это был шеф Гестапо Генрих Мюллер.
— Садитесь, гауптшарфюрер, — произнес начальник IV управления СД и указал на стул напротив стола.
Скорцени сел, чувствуя себя нашкодившим школьником.
— Вы, наверное, гадаете, зачем вы здесь, — начал Шелленберг спокойно. — Объясняю. Ваша операция с Жуковым провалилась. Провалилась полностью и катастрофически. Жуков не был вашим агентом. Он был инициатором операции русской контрразведки, который использовал вас и вашего фон Вирхова для передачи нам дезинформации. Благодаря ей Клейст и Гудериан попали в ловушку. Вверенные им дивизии уничтожены.
Гауптшарфюрер побледнел. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но начальник внешней разведки жестом остановил его:
— Молчите. Я не закончил. Фюрер в ярости. Он требовал вашей головы. Я отдал приказ о вашем аресте, чтобы спасти себя и управление от гнева рейхсканцлера. Формально вы арестованы за провал операции и дезинформирование высшего руководства.
— Штурмбаннфюрер, клянусь, я действовал исходя из тех данных, которые…
— Молчать! — рявкнул Мюллер, делая шаг вперед. — Вы действовали исходя из собственного тщеславия. Вы хотели выслужиться, хотели славы, хотели, чтобы вас заметил фюрер. И из-за этого мы и потеряли целые дивизии.
Скорцени вжался в стул. Шеф Гестапо был страшен в гневе.
— Однако, — продолжил Шелленберг, снова беря инициативу в свои руки, — я не собираюсь отдавать вас под трибунал. Пока не собираюсь. Вы мне нужны.
Гауптшарфюрер поднял глаза, не веря услышанному.
— Вы допустили ошибку, — сказал начальник внешней разведки, — но вы не трус и не дурак. Вы умеете работать. Вы умеете рисковать. И теперь, когда мы знаем, что Жуков переиграл нас, нам нужен человек, который сможет переиграть его.
— Но я… — начал Скорцени.
— Вы будете работать на меня лично, — перебил его Шелленберг. — Ваше имя будет вычеркнуто из всех официальных документов. Для всех вы — арестованный, отстраненный от дел, возможно, расстрелянный. Вы станете тенью. Человеком без имени. И если вы снова провалитесь, я отдам вас группенфюреру, и он сделает с вами все, что захочет.
Мюллер усмехнулся — холодно и многообещающе.
— Что я должен делать? — спросил гауптшарфюрер сорванным голосом.
— Ждать, — ответил штурмбаннфюрер. — Ждать и готовиться. Мы найдем способ добраться до Жукова. Не сейчас — сейчас он слишком силен, но война дело долгое. Будут новые возможности. И когда они появятся, вы будете готовы. А пока… — он кивнул шефу Гестапо. — Побудьте пока в гостях у группенфюрера. Познакомьтесь поближе с его методами работы. Это будет полезно для вас.
Он встал, давая понять, что разговор окончен. Скорцени тоже вскочил, хотя ноги его подкашивались. Мюллер подошел к нему, положил тяжелую руку на плечо:
— Пойдемте, гауптшарфюрер. Я покажу вам ваше новое жилье. Оно будет… комфортнее, чем камера, но ненамного.
Скорцени кивнул. Хлопнула дверь — это вышел Шелленберг. А шеф Гестапо вдруг выхватил из кобуры «Вальтер» и ткнул его в щеку гапутшарфюрера. Тот замер, боясь даже моргнуть.
— А теперь, мой австрийский друг, — проговорил Мюллер, — быстренько расскажи, как тебя завербовал Жуков?
Глава 4
Генерал-полковник Хайнц Гудериан сидел в приемной перед массивными дверями кабинета фюрера уже двадцать минут. Адъютанты пробегали мимо, не глядя на него, машинистки молотили по клавишам «Рейнметаллов», но никто не приглашал его войти.