Жуков. Время наступать (СИ)

Он чувствовал себя нашкодившим школяром, вызванным к директору гимназии. Пять дней прошло с тех пор, как он, оборванный, изможденный, заросший щетиной, вышел к позициям пехотной дивизии в районе Барановичей.
За это время бывший командующий 2-й танковой группой успел доложить обстановку, написать рапорт, отоспаться и вынести осуждающие взгляды красноречиво молчавших штабных офицеров. А теперь вот вызов в Берлин.
  
Двери наконец открылись. На пороге вырос личный шеф-адъютант Гитлера, Юлиус Шауб.
— Фюрер ждет вас, генерал-полковник.
Гудериан вошел. Кабинет был огромен, но сейчас казался тесным от напряжения, которое царило в нем. И источником его был человек, что стоял у карты Восточного фронта, с нанесенными на ней позициями сражающихся сторон.
Рядом, застыв в почтительных позах, стояли Кейтель, Йодль и рейхсмаршал Геринг, который редко появлялся на совещаниях у фюрера в последнее время. Гудериан остановился у входа, щелкнул каблуками, вскинул руку:
— Мой фюрер, генерал-полковник Гудериан по вашему приказанию прибыл.
Тишина. Гитлер медленно повернулся. Гудериан увидел его лицо и содрогнулся. Фюрер выглядел постаревшим на десять лет. Под глазами залегли глубокие тени, кожа на лице приобрела землистый оттенок, пальцы нервно подрагивали.
— Гудериан, — проговорил фюрер тихо, почти ласково. — Мой лучший танковый генерал, захвативший Польшу за две недели, раздавивший Францию за месяц. Человек, который должен был вести мои железные армады на Москву. — Он помолчал, и в этом молчании чувствовалась такая ненависть, что у генерала-полковника пересохло во рту. — И что я вижу? Вы приползли ко мне, как побитая собака, бросив всю свою технику, бросив своих солдат, растоптав честь германского оружия в грязи под Бобруйском!
— Мой фюрер, — начал Гудериан, — я готов доложить все обстоятельства…
— Молчать! — взвизгнул Гитлер, и эхо заметалось под высокими потолками. — Знаю я ваши обстоятельства! Вы угодили в ловушку, которую вам устроил какой-то русский генерал! Вы позволили себя обмануть, переиграть, разгромить! Вы потеряли целую танковую группу — двести тысяч солдат, тысячу танков! И вы собираетесь рассказывать мне об обстоятельствах?
Он заметался по кабинету, размахивая руками. Бывший командующий 2-й танковой группой стоял неподвижно, чувствуя, как струйка пота стекает по спине.
— А этот Жуков! — продолжал фюрер. — Вы знаете, кто это? Это тот самый человек, которого ваши друзья из разведки считали больным и сломленным! Тот самый, которого вы должны были раздавить в первые дни войны! А теперь он не просто разбил вас — он переиграл всех нас! Он выиграл время, он поднял дух русских, он заставил этих японских свиней выйти из войны!
— Мой фюрер, — рискнул вставить Кейтель, — возможно, следует учесть, что Жуков действовал…
— Молчите! — снова рявкнул Гитлер, и фельдмаршал отшатнулся. — Я не для того собрал здесь своих военачальников, чтобы слушать оправдания! Я хочу знать одно, что делать дальше? — Он подошел к карте, ткнул пальцем в район Могилева: — Здесь, по данным разведки, Жуков сосредоточил остатки своих войск. четыре армии, два мехкорпуса и какой-то сброд из Москвы. Всего, — он презрительно скривился, — не больше ста пятидесяти тысяч человек. Мы бросим против них все, что у нас есть. Клейст, Гёпнер, пехотные дивизии, авиацию. Мы раздавим их, как тараканов! — Он повернулся к Гудериану: — А вы, генерал-полковник, отправляйтесь под домашний арест. До выяснения всех обстоятельств вашего… провала.
Гудериан побледнел:
— Мой фюрер, я прошу дать мне возможность искупить вину на фронте. Я готов командовать любой частью, любой дивизией, любым полком…
— Вы готовы? — переспросил рейхсканцлер, и в голосе его слышалась ирония. — Вы готовы командовать полком? После того, как провалили командование группой? Нет, Гудериан. Вы останетесь здесь. И будете думать о своих ошибках. А если вам станет скучно — можете написать мемуары. О том, как германский генералитет проиграл кампанию из-за собственной самоуверенности.
Геринг хмыкнул, но промолчал. Йодль смотрел в пол. Кейтель делал вид, что изучает карту.
— Идите, — бросил Гитлер. — Вы мне больше не нужны.
Штаб Западного фронта, лесной массив восточнее Могилева. 29 июля 1941 года.
Телефон заквакал, когда я уже собрался выпить очередную кружку чая. Сироткин протянул трубку:
— Товарищ командующий, Ставка.
Я поднялся, взял трубку, и через секунду в наушнике услышал глуховатый, с характерным акцентом голос:
— Здравствуйте, товарищ Жуков! Докладывайте, как у вас дела?
— Здравствуйте, товарищ Сталин! Обстановка на фронте следующая. Разведка подтверждает, что немцы завершают переброску войск. Клейст вышел к Бобруйску, Гёпнер сосредотачивается севернее Минска. По пехоте данные уточняются, но не меньше десяти дивизий. Ждем удара в ближайшие дни.
Молчание. Потом Сталин спросил:
— Выстоите?
Я помедлил секунду. Вопрос был не праздный. От ответа на него зависело все — судьба Москвы, судьба страны, судьба миллионов людей, которые сейчас копали окопы на подступах к столице. Об этом не следовало забывать.
— Выстоим, товарищ Сталин, но нужны подкрепления. 16-я армия Лукина сейчас стоит под Шепетовкой. Если возможно, прошу перебросить ее на Западный фронт. Лукин — командир надежный, люди у него обстрелянные. Поставлю их за Днепром, вторым эшелоном.
Снова молчание. Вождь думал. Я слышал в трубке его дыхание и характерное посапывание трубки.
— Лукина дам, но прибудет он не раньше чем через неделю. Сами понимаете — железная дорога, перевозки. Продержитесь семь дней?
— Продержимся, товарищ Сталин.
— Хорошо. Что еще?
— Боеприпасы. Снарядов мало. Если немцы попрут всерьез, у нас будет большой расход.
— Подбросим. Сегодня ночью отправят два эшелона. Держитесь, Жуков. Москва на вас надеется.
— Есть, товарищ Сталин.
Я положил трубку. Лукин будет через неделю. Значит, эту неделю надо держаться теми силами, что есть. Четыре армии, два мехкорпуса, ополченцы, партизаны, летчики. Против нас танковые группы Клейста и Гёпнера, пехотные дивизии, авиация.
— Начсвязи! — крикнул я. — Связь с Филатовым и Фекленко. Живо.
Через минуту я уже говорил с Филатовым. Голос у командующего 13-й армией был спокойный, даже будничный, будто он не оборону держать собирался, а картошку копать. Что и говорить, железный командарм.
— Петр Михайлович, — сказал я, едва командующий 13-й армии откликнулся. — Данные подтвердились. Немцы начнут со дня на день. Удар, скорее всего, придется по вашему стыку с Фекленко. Что у вас готово?
— Все готово, товарищ командующий, — ответил он. — Траншеи полного профиля, мины поставили, артиллерию рассредоточили. Люди ждут. Пусть только сунутся.
— Артиллерию держите в кулаке. Не распыляйте. Как только немцы попрут, бейте по головным танкам. Фекленко ударит с фланга, когда они втянутся. Ваша задача, не дать им прорваться в первые часы.
— Понял, товарищ командующий. Сделаем.
Я переключился на Фекленко:
— Дмитрий Данилович, как у вас?
— Все в порядке, Георгий Константинович, — откликнулся комкор, голос его звучал глухо, видно, мало спал. — Танки в лесу, замаскированы, горючее есть, снаряды тоже. Готовы выполнить приказ командования.
— Смотри, Фекленко. Не спеши. Пусть они втянутся в бой с Филатовым, потеряют первые танки, растянутся. Тогда и бей. Во фланг, по колоннам, чтобы им некуда было развернуться.
— Понял, Георгий Константинович. Не подведу.
Следом я связался с Кондрусевым. Тот же разговор, те же указания. Потом меня соединили с Коробковым, который держал Березину. Затем — с Кузнецовым, стоявшим во втором эшелоне. Следом я поговорил с Жадовым, командиром десантников. И так далее.
  
Только к часу ночи я закончил обсуждать с командующими действия Западного фронта. Сироткин принес ужин. Я поел, не чувствуя вкуса пищи. Мои мысли занимало грядущее сооружение. Как оказалось, не только мои.