Жуков. Время наступать (СИ)
— А Жадов? — спросил Маландин.
— Жадов пока остается в резерве. Если немцы прорвут первую линию, десантники закроют дыру. А если нет — будут уничтожать вместе с партизанами тылы врага.
Я откинулся на спинку стула, глядя на карту. Двести без малого тысяч наших против пятисот ихних. Соотношение хуже некуда. Вот только у меня было то, чего не было у немцев — время на подготовку, знание местности и люди, которые уже доказали, что умеют побеждать.
— Товарищ командующий, — тихо сказал Маландин, — а если не сдержим? Если немцы прорвут Днепр и пойдут на Смоленск?
Я посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом:
— Если не сдержим, Герман Капитонович, то все, что мы сделали за последние недели, пойдет прахом. Немцы выйдут на оперативный простор, и тогда Москва окажется под ударом раньше, чем подойдут сибиряки. Поэтому мы сдержим. Любой ценой. Зароемся в землю, измотаем их в оборонительных боях, заставим их платить за каждый километр нашей земли тысячами жизней. А когда они выдохнутся — ударим. — Я показал на линию на карте, прочерченную по Днепру: — Здесь пройдет наш рубеж. Здесь мы остановим фрицев.
Рейхсканцелярия, кабинет фюрера. 27 июля 1941 года.
Штурмбаннфюрер Шелленберг лишь недавно переведенный в IV управление СД РСХА вошел в кабинет и сразу понял, что разнос будет страшным. При этом — незаслуженным. Ведь он лишь недавно начал принимать дела у Йоста.
Гитлер метался по комнате, как загнанный зверь. Фельдмаршалы Кейтель и Йодль стояли навытяжку, стараясь не дышать. На огромном столе были разбросаны карты, сводки с фронта, какие-то бумаги.
— Вы! — заорал Гитлер, едва заместитель начальника IV управления переступил порог. — Ваша разведка! Ваши гении! Ваш Скорцени!
Шелленберг замер, вытянувшись по стойке смирно, понимая, что ссылаться на Йоста бесполезно.
— Мой фюрер, я готов доложить…
— Молчать! — взвизгнул Гитлер, подскакивая к нему. — Вы знаете, что этот ваш протеже натворил? Он убедил меня, что Жуков нейтрализован! Что он болен! Что он сломлен! А этот русский генерал только что разгромил Гудериана! Разгромил! 2-я танковая группа перестала существовать!
Штурмбаннфюрер побледнел, но промолчал. Спорить с фюрером в таком состоянии было самоубийством.
— А теперь Япония! — продолжал Гитлер, размахивая руками. — Этот переворот, который ваши люди проморгали! Какая-то «Красная хризантема», о которой никто никогда не слышал, захватывает власть в Токио, и мы узнаем об этом только когда они объявляют о мире! А Скорцени, этот ваш гений, сидел в своем кабинете и строил воздушные замки!.. Где он, кстати? Где этот австрийский шарлатан? Я хочу его видеть! Я хочу спросить его, как он посмел ввести меня в заблуждение!
Шелленберг перевел дыхание:
— Мой фюрер, Скорцени арестован. Он находится в распоряжении группенфюрера Мюллера. Я лично отдал приказ о его задержании, как только стало ясно, что его информация привела к катастрофическим последствиям.
Гитлер остановился, тяжело дыша. Несколько секунд он сверлил заместителя начальника IV управления взглядом, потом медленно подошел к столу и рухнул в кресло.
— Арестован, — повторил он. — Хорошо. Пусть Мюллер с ним разбирается. Но запомните, Шелленберг, если еще раз ваши люди подведут меня, вы разделите его участь. А теперь вон!
Штурмбаннфюрер вышел из кабинета, чувствуя, как дрожат колени. В коридоре он прислонился к стене, вытер пот со лба. Арест Скорцени был правильным ходом. Умно переложить вину на подчиненного, и спасти себя. Только этого было мало. Нужно было довести дело до конца.
Восточный берег Днепра, район севернее Могилева. 28 июля 1941 года.
«Эмка» остановилась на вершине пологого холма, откуда открывался вид на неширокую ленту Днепра. Река здесь делала плавную излучину, и противоположный, западный берег просматривался на несколько километров — леса, перелески, далекие колокольни еще целых церквей.
Я вышел из машины, вдохнул полной грудью. Воздух пах речной свежестью, прелыми листьями и еще чем-то неуловимым, что бывает только в конце лета — предчувствием близкой осени. Только сейчас мне было не до красот природы. Я смотрел вниз, на то, что происходило на левом берегу.
Там, на песчаных откосах, на луговинах, в прибрежных кустах, кипела работа. Тысячи людей в штатском — в пиджаках, в косоворотках, в кепках и картузах — копали землю. Лопаты мелькали в воздухе, взметая фонтаны песка и глины.
Там, где еще вчера была ровная зеленая трава, сегодня уже зияли свежие траншеи, росли брустверы, выстраивались в линию противотанковые рвы. Это работали первые дивизии Московского ополчения.
— Товарищ командующий, — подошел Сироткин, подавая бинокль. — Там, правее, штаб 1-й дивизии ополчения. Командир — генерал-майор Пронин.
Я взял бинокль, всмотрелся. Внизу, у небольшой рощицы, виднелись несколько палаток, штабные машины, сновали фигурки командиров. Обычный полевой штаб, каких я видел сотни. Правда, бойцы Пронина выглядели непривычно.
— Поехали вниз, — сказал я. — Хочу посмотреть поближе.
Машина осторожно спустилась по разбитой дороге к месту работ. Едва мы остановились, как нас окружили ополченцы. Пожилые мужчины с сединой в бородах, совсем молодые парни, еще не брившиеся, интеллигенты в очках с закатанными рукавами, рабочие в промасленных спецовках. Все с лопатами, кирками, ломами — кто во что горазд.
— Здравствуйте товарищ генерал! — раздавалось отовсюду.
Я поднял руку, призывая к тишине:
— Здорово, москвичи! Как работается?
— Работаем, товарищ генерал армии! — ответил кто-то из толпы. — Земля тут, правда, тяжелая — глина да песок. Однако ничего, осилим!
Я подошел к краю свежевырытой траншеи. Глубина ее была уже почти по грудь, ровные стенки, бруствер аккуратно обложен дерном. Хорошая работа. Профессиональная. Признаться, не ожидал от штатских.
— Кто учил? — спросил я.
— Саперы приходили, — ответил немолодой мужчина в кепке, с густыми усами. — Показали, как правильно. А мы уже сами.
Я посмотрел на его руки — рабочие, мозолистые. Такой не впервой лопату держит.
— Откуда сам?
— С завода, товарищ командующий. «Серп и Молот». Металлист я.
— Хороший металлист, видать, — сказал я. — Землю тоже хорошо роешь. Молодец.
Он смущенно улыбнулся. А я пошел дальше, вдоль линии обороны. Навстречу прибежал командир дивизии, генерал-майор Пронин — невысокий, коренастый, с простым крестьянским лицом. Кадровый военный, прошедший еще Гражданскую.
— Докладывайте, товарищ Пронин, — сказал я. — Сколько людей, как вооружены, какая задача?
— Людей, товарищ командующий, — десять тысяч двести человек, — четко ответил он. — Три стрелковых полка, артиллерийский дивизион — двадцать четыре орудия, сорок пять миллиметров. Пулеметов — сто двадцать, винтовок — по штату. Минометов — тридцать шесть. С боеприпасами пока напряженка, но обещали подбросить.
— И все ополченцы?
— Так точно. Рабочие московских заводов, студенты, профессора, инженеры. Есть даже артисты из театров. — Пронин усмехнулся. — Вчера один, артист, говорит: «Я в театре играл генералов, а теперь сам солдатом стал».
Я покачал головой:
— Артисты… А стреляют как?
— Пока не приходилось, товарищ командующий, но роют — залюбуешься. И учатся быстро. Вчера саперы показали, как мину ставить — сегодня уже полторы тысячи поставили. А главное — настрой. Сердитые они, товарищ командующий. У многих семьи в Москве, дети, внуки. Они за них драться будут — не остановишь.
Я кивнул. Настрой — это хорошо, но война, она не только настрою требует. Она требует умения, выдержки, навыка. А этого у ополченцев, очевидно, пока нет. Даже по тому, как они ко мне обращались, видно, что не строевые.
— Учить надо, — сказал я. — Каждый день, каждый час. Пока немцы не подошли. Стрелковое дело, тактика, взаимодействие. Вы, кадровые, отвечаете за это.