Жуков. Время наступать (СИ)

Они ушли в лес, в самую чащу, полагая, что в такие дебри не рискнут сунуться даже партизаны. Шли по пояс в болотной жиже, продирались сквозь кусты, падали, поднимались и снова шли. Собаки отстали — потеряли след в воде.
К полуночи беглецов осталось двадцать три человека. Самые крепкие и выносливые. Слабые отстали, а помогать им никто и не подумал. Если бы не необходимость экономить патроны, генерал-полковник приказал бы их расстрелять, как дезертиров.
  
Генерал-полковник шел впереди, сжимая в руке пистолет, из которого так и не решился застрелиться. Он думал о том, что будет дальше. О Берлине, о фюрере, о суде, который его ждет, а еще — о Жукове, которого теперь боялся и ненавидел одновременно.
На рассвете беглецы вышли к передовым дозорам немецкого пехотного полка. Часовые не могли поверить, что кучку жалких грязных оборванцев, вышедших из чащи с поднятыми руками, возглавляет генерал-полковник Гудериан.
Окрестности Могилева, расположение 19-го механизированного корпуса. 26 июля 1941 года.
«Эмка» остановилась на опушке леса. Дальше дорога превращалась в разбитую колею, уходившую в гущу сосен, где виднелись замаскированные ветками танки, полоскали полотняными стенами палатки, дымили полевые кухни.
Я вышел из машины, разминая затекшие ноги. Вчерашний дождь превратил грунтовку в месиво, но сейчас солнце уже подсушивало землю, обещая погожий день. Такой тихий и мирный, словно не было никакой войны.
— Сироткин, — обернулся я к адъютанту. — Останешься с машиной. Я пройдусь пешком.
— Товарищ командующий, — забеспокоился он, — может, доложить командиру корпуса, чтобы встретили?
— Не надо. Сам найду.
Я шагнул в лес. Мне не хотелось, чтобы меня встречали с помпой, строились, рапортовали. Я хотел увидеть все своими глазами — как живут, чем дышат, что говорят люди, которые вчера раскатали 2-ю танковую группу Гудериана.
Вокруг кипела обычная армейская жизнь. Танкисты возились у машин. Чинили траки, меняли катки, заваривали пробоины. В сторонке мехводы колдовали над разобранным двигателем «тридцатьчетверки», матерясь сквозь зубы.
От полевой кухни тянуло ароматом гречневой каши с тушенкой. Это был запах, от которого у любого военнослужащего слюнки потекут. И командующий Западным фронтом генерал армии Жуков не исключение.
Меня узнавали не сразу. Я был в полевой форме, без наград, и издалека мало чем отличался от обычного комдива или начштаба. И все-таки узнавали. Кто-то из бойцов вытягивался по стойке смирно, кто-то хлопал соседа по плечу, чтобы не стоял к генералу задом.
В общем мое «инкогнито» было раскрыто быстро. Вскоре ко мне уже со всех ног мчались младшие, средние и старшие командиры, наперебой докладывая о состоянии дел в вверенных им подразделениях и частях. И когда очередной старлей гаркнул:
— Товарищ командующий фронтом, разрешите доложить!
Я поднял руку, призывая к тишине:
— Товарищи, все доклады потом! — сказал я. — Вы мне лучше скажите, где командира вашего найти?
— Командир корпуса на своем КП, товарищ командующий, — первым нашелся молоденький лейтенант. — Разрешите проводить?
— Проводи.
Мы двинулись через лес. Лейтенант оказался словоохотливым и я успел узнать в подробностях, чем живет корпус и особенно, о вчерашнем бое, о том, как жгли танкисты немецкие колонны, как трофеи собирали, как пленных кормили.
На КП меня встретил сам Фекленко. Он был таким же усталым, заросшим щетиной, но веселым, как и его подчиненные. Рядом с ним вытянулись в струнку начальник штаба и несколько старших командиров.
— Товарищ командующий, — начал было командир корпуса. — 19-й механизированный…
— Вольно, Дмитрий Данилович, — перебил его я. — Давайте без церемоний. Наслушался я уже докладов… Да и я к вам с разговором, а не с проверкой.
— Тогда прошу отобедать со мною, Георгий Константинович, — проговорил он.
Мы прошли в палатку, где на складном столе были сложены карты и прочие корпусные документы. Фекленко зыркнул на своего адъютанта и тот мигом все убрал и кинулся из палатки. Я опустился на табурет, достал папиросы:
— Ну что, Дмитрий Данилович, как корпус?.. Люди, техника, настроение?..
Командир 19-го мк опустился напротив, тоже потянулся за куревом.
— Люди, Георгий Константинович, готовы хоть сейчас снова в бой… — сказал он. — Да вы и сами видели, наверное. Техника тоже в основном в порядке. Из ста двадцати поврежденных машин девяносто шесть требуют лишь легкого ремонта. К вечеру вернем в строй. С боеприпасами, правда, напряженка, но на пару дней активных действий хватит. Горючего — по минимуму. Если бы не трофейное, вообще бы встали.
— Трофейное? Разве немецкое топливо нашим танкам подходит?
— Виноват. Топливо наше. Немцы, видимо, хотели захватить наши машины, чтобы потом их использовать против нас. А еще мы склады под Бобруйском захватили. Горючее, снаряды, даже масло. Все нашего производства.
Я кивнул.
— А настроение?
— Настроение… — генерал-майор задумался. — Знаете, Георгий Константинович, странное дело. Устали все до чертиков, спать хотят, жрать хотят, в баню хотят. А глаза горят. Потому что мы их сделали. Впервые за всю войну — сделали. Гудериана, мать его, размазали. Теперь они знают, что фрицев бить можно и нужно. И бить крепко.
— Это хорошо, — сказал я. — Это главное.
Я помолчал, собираясь с мыслями, потом продолжил:
— Я приехал не награждать, Дмитрий Данилович. Награды будут, но позже. Москва их утвердит и тогда наградим, как положено, перед строем, в торжественной обстановке. А я приехал, чтобы сказать спасибо. Вам, вашим людям, всем, кто дрался там, на переправе. Вы сделали то, что не удавалось никому. Вы остановили Гудериана. Вы разбили его хваленую группу. Вы заставили его драпать через леса.
Фекленко молча кивал, только желваки ходили на скулах.
— Я это запомню, — продолжал я. — И в Москве запомнят. Думаю, и в сводках Совинфорбюро сообщат. А пока готовьтесь. Немцы очухаются, снова полезут.
— Понял, Георгий Константинович, — откликнулся генерал-майор. — Готовимся.
— И еще, — я встал. — Хочу с людьми поговорить. Просто так, без построения, без докладов. Можно?
— Конечно, товарищ командующий. Сейчас пообедаем и организую…
— Не надо организовывать. Просто соберите где-нибудь на полянке. Сам подойду.
— Тогда лучше у полевой кухни. Бойцы как раз обедают.
— Превосходная мысль.
Мы вышли с ним из командирской палатки. Фекленко махнул рукой в сторону полянки, где возле полевой кухни толпились бойцы с котелками. Адъютант принес нам по порции той самой солдатской гречневой каши и мы со вкусом пообедали.
Бойцы, конечно, вскакивали, но генерал-майор приказал им не обращать на нас внимания. Сообразив, что начальство прибыло не для разноса, красноармейцы вернулись к каше. Хотя, прежней непринужденности как ни бывало. Это лишь в кино рядовые с генералами запанибрата.
— Товарищи красноармейцы, — сказал я негромко, когда большинство уже выскребли котелки до дна. — Я к вам не с речами, а с благодарностью. Спасибо вам за службу. За то, что Гудериана мордой в грязь ткнули. За то, что не побежали, когда его танки перли. За то, что выстояли.
В толпе зашумели, заулыбались.
— А теперь — ешьте, отдыхайте, приводите себя в порядок. Глядишь, через день— другой начнется новая работа. Однако теперь вы знаете, что фрица бить можно. И мы будем его бить. И не просто бить, а гнать в хвост и в гриву, до самого Берлина.
— Ур-ра! — грянуло в ответ.
Я подождал, пока стихнет, потом повернулся и пошел обратно, к машине. На душе было спокойно и легко. Эти люди выстоят. Эти люди не подведут. У «эмки» меня поджидал Сироткин с неизменным термосом. Видать, успел разжиться горячим чаем.
  
— В штаб, товарищ командующий?
— В штаб, сержант.
Машина тронулась, но не успели мы отъехать и полкилометра, как нас нагнал штабной «ГАЗ-61». Я приказал шоферу остановиться. «ГАЗончик» тоже тормознул. Из-за руля выпрыгнул давешний лейтенант.