Жуков. Время наступать (СИ)

— Каковы потери с нашей стороны?
— 19-й и 22-й мехкорпуса потеряли до пяти процентов техники. 13-я армия — до двадцати процентов личного состава. Потери участвовавших в операции 4-го воздушно-десантного корпуса и партизанского соединения Бирюкова уточняются. Однако основная задача выполнена. Минску с юга больше не угрожают.
— Минску больше не угрожают с юга, — повторил вождь, и вдруг спросил. — Вы собираетесь оставить Минск, товарищ Жуков?
  
Я внутренне собрался. Этот вопрос должен был прозвучать.
— Так точно, товарищ Сталин. Я считаю необходимым оставить Минск и отвести войска на восточный берег Днепра.
В трубке повисла тяжелая, гнетущая тишина. Я знал, что сейчас решается не просто судьба города — решается мое будущее. За предложение сдать столицу Белорусской Советской Социалистической республики можно было потерять не только должность.
— Объяснитесь, товарищ Жуков.
Я говорил быстро, но четко, стараясь донести вождя главное:
— Минск находится на западном берегу Днепра. Для его удержания нам пришлось бы держать там крупную группировку войск, которую противник может обойти с флангов и окружить. У нас нет сил для создания такой группировки. 3-я, 4-я, 10-я и 13-я армии обескровлены, 19-й и 22-й мехкорпуса могут выполнять задачи, но нуждаются в отдыхе и пополнении, а резервов у меня нет.
Кремлевский собеседник молчал. Я перевел дыхание и продолжил:
— Если мы отойдем на восточный берег, займем оборону по Днепру, создадим глубоко эшелонированные позиции, Минск станет для немцев ловушкой. Они войдут в пустой город, растянут коммуникации, а мы будем бить их с флангов и с тыла силами партизан. А через два месяца, когда подойдут дивизии с Дальнего Востока, мы вернемся в Минск и пойдем дальше на запад.
Сталин молчал. Я слышал его дыхание, легкое постукивание — трубкой по пепельнице, наверное.
— Дальний Восток, — повторил он. — Вы уже знаете о Японии?
— Знаю, товарищ Сталин. Сообщение получил сегодня днем.
— И что вы думаете об этом?
Я помедлил секунду, подбирая слова:
— Думаю, товарищ Сталин, что это результат долгой и правильной работы. Тот самый японский лейтенант, которого я допрашивал на Халхин-Голе в тридцать девятом, оказался племянником Катаямы. Мы завербовали его тогда — и теперь это дало результаты.
В трубке раздался звук, похожий на короткий смешок. Или мне показалось.
— Хорошо, товарищ Жуков. Оставим Минск. И все же помните, что вы отвечаете за это головой. Если немцы прорвут оборону по Днепру и пойдут дальше, ответите по всей строгости.
— Понимаю, товарищ Сталин.
— Теперь о дальнейшем. Какие у вас планы?
С трубкой в руке, я подошел к карте, хотя Сталин меня не видел, но мне так было легче докладывать:
— План такой, товарищ Сталин. Первое. 3-я, 4-я, 10-я и 13-я армии постепенно отходят на восточный берег Днепра в течение ближайших трех— семи суток. Отход прикрываем арьергардами и минными полями. Второе. 19-й и 22-й мехкорпуса занимают оборону на флангах, где мы создаем подвижный резерв. Третье. 4-й воздушно-десантный корпус выводим в резерв для восстановления. Четвертое. Партизаны остаются в тылу врага, будут действовать на коммуникациях, не давать немцам восстанавливать снабжение.
— Снабжение, — перебил Сталин. — А как у вас со снабжением?
— Снарядов и горючего хватит на две— три недели активных боев. Просим подбросить еще.
— Подбросим. Что еще?
— Людей, товарищ Сталин. 3-я, 4-я, 10-я и 13-я армии потеряли много людей и техники. 19-й и 22-й мехкорпуса тоже нуждаются в пополнении. Если можно — маршевые роты, хотя бы по пять тысяч человек на армию.
— Будут люди. Через неделю отправим, а прямо сейчас к вам выдвигаются первые дивизии Московского ополчения для строительства оборонительных сооружений на восточном берегу Днепра… Кстати, что у вас по авиации?
— Авиация работала хорошо, товарищ Сталин. 12-я бомбардировочная дивизия Аладинского нанесла серьезный урон противнику. И все же потери есть, просим пополнения самолетами и личным составом.
— Самолеты и летчики будут. Дальневосточные авиаполки уже в пути. Что еще?
Я помедлил. Был еще один вопрос, который нужно было решить сейчас.
— Товарищ Сталин, разрешите представить к наградам отличившихся в операции. Генерала-майора Фекленко, генерала-майора Кондрусева, генерала-лейтенанта Филатова, генерала-майора Жадова, полковника Аладинского. И командира партизанского соединения майора государственной безопасности Бирюкова.
— Представляйте. Я подпишу.
— Слушаюсь, товарищ Сталин.
После небольшой паузы, вождь заговорил снова, и в голосе его впервые за весь разговор появились теплые нотки:
— Вы хорошо поработали, товарищ Жуков. Очень хорошо. Я доволен.
Я молчал, не зная, что ответить. Похвала Сталина — это не просто слова. Это признание заслуг со всеми вытекающими отсюда последствиями. И не только для меня лично, для фронта в целом.
— Товарищ Сталин, я делал свою работу. И делали ее не я один — все, кто дрался там, под Минском и Могилевом.
— Знаю, — голос вождя снова стал сухим. — И все-таки командовали вы. И вы сделали невозможное. Продолжайте в том же духе. Минск оставляем, но не сдаем. Мы еще вернемся туда.
— Вернемся, товарищ Сталин. Обязательно вернемся.
— До свидания, товарищ Жуков. Жду новых докладов.
— До свидания, товарищ Сталин.
Москва дала отбой. Я медленно положил трубку на рычаг и выдохнул. Гимнастерка была мокрой от пота. Сироткин, заглянувший в закуток, молча протянул кружку с чаем. Я взял, отхлебнул обжигающую жидкость.
— Все хорошо, товарищ командующий? — тихо спросил адъютант.
— Все хорошо, сержант… Все хорошо.
Лесной массив западнее Бобруйска, 25 июля 1941 года.
Обер-лейтенант испуганно застыл, глядя на руку Гудериана, тянущегося к оружию, расширенными глазами.
— Господин генерал-полковник… — прошептал он. — Вы не можете…
— Могу, — оборвал тот. — Имею право. Как солдат. Как офицер. Как человек, который проиграл всё.
Он вытащил пистолет, повертел в руке. Тяжелый, надежный, немецкий. С ним он прошел Польшу, Францию, вторгся в Россию. А теперь этот пистолет должен был стать его последним попутчиком.
— Передайте в Берлин, — сказал он тихо, — если дойдете. Скажите, что Хайнц Вильгельм Гудериан не сдался. Скажите, что он умер как солдат. С оружием в руках. Лицом к врагу.
— Но врага здесь нет! — воскликнул адъютант. — Вы хотите застрелиться из страха перед русскими? Это не смерть солдата, это…
— Молчать! — рявкнул Гудериан, но голос его сорвался. — Вы не понимаете. Если они возьмут меня в плен, что они сделают? Проведут по улицам Москвы, как дикого зверя? Будут показывать в кинохронике всему миру, как сдался генерал-полковник вермахта? Нет. Этого не будет.
Он взвел курок. Звук был резким, отчетливым в ночной тишине.
— Господин генерал-полковник, — обер-лейтенант вдруг схватил его за руку. — Подождите. Послушайте.
Где-то далеко, со стороны, откуда они пришли, послышался лай собак. Потом выстрелы. Потом крики.
— Они идут по следу, — выдохнул адъютант. — У нас нет времени.
Гудериан оглянулся, потом посмотрел на пистолет в своей дрожащей руке, после на адъютанта.
— Отпустите, обер-лейтенант. Это приказ.
— Не отпущу, — вдруг твердо сказал тот. — Вы поведете нас. Что мы скажем, когда выйдем ксвоим? Что не уберегли своего командира… Если вы умрете, мы лучше останемся и погибнем здесь, в этом проклятом лесу.
Бывший командующий 2-й танковой группы смотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Потом медленно опустил пистолет.
  
— Вы сумасшедший, обер-лейтенант.
— Так точно, господин генерал-полковник. Сумасшедший, но живой. Пока живой.
Гудериан убрал пистолет в кобуру. Поднялся, опираясь о ствол дерева. Собаки лаяли все ближе. Надо было уходить.
— Ведите, — сказал он адъютанту. — Ведите, черт с вами.