Жуков. Время наступать (СИ)

— Резервы! — рявкнул он. — Бросьте резервы!
— Резервов больше нет, — тихо ответил начальник штаба. — Все, что у нас было, уже в бою.
Гёпнер ударил кулаком по перильцам так, что хрустнули пальцы. Боль отрезвила. Он понял, что это конец. Жуков заманил его в ловушку, как заманил Гудериана. Подставил центр, открыл фланги — и ударил, когда он, самоуверенный дурак, втянулся в прорыв.
  
— Отход, — выдавил он сквозь зубы. — Общий отход на исходные позиции. Прикрывать танками. Спасать, что можно.
— Слушаюсь, господин командующий.
Передовая, наблюдательный пункт Филатова. 3 августа 1941 года.
Я стоял на том же холме, глядя, как немцы откатываются на исходные позиции. Откатываются организованно, не бегут. Опытные, сволочи. Гёпнер умеет держать удар. Ну так и мы не лыком шиты.
— Товарищ командующий, — обратился ко мне Петрушевский. — Фекленко докладывает, уничтожено двести тридцать семь танков противника. Наши потери — семь машин. Кондрусев сжег двести восемнадцать танков, потерял — пять.
Я кивнул. Четыреста пятьдесят пять танков врага. Хороший результат. Такие же, примерно, потери несла в эти дни РККА, но в предыдущей версии истории. Однако и у Гёпнера и у Клейста этих «коробочек» еще до хрена.
— Как дела у Пронина? — спросил я.
— Дивизия полегла на две трети, — доложил начштаба. — Сам он контужен, но в строю. Ополченцы держались геройски.
Я помолчал. Тысячи москвичей, вчерашних рабочих и студентов, остались лежать в этих окопах. Еще один такой удар фрицев и от ополченцев останутся лишь воспоминания. Нельзя этого допустить. Где же пополнения?
— Передайте генералу-майору Пронину мою благодарность. Всех отличившихся представим к наградам. К сожалению, пока не могу отвести их в тыл. Гёпнер не успокоится. У него нет другого выхода.
— Есть, товарищ командующий!
Заквакал телефон. Я взял трубку. На том конце провода оказался начальник связи штаба фронта.
— Товарищ «Первый», — заговорил он. — Вам телефонограмма. Передам шифровкой.
— А если без подробностей? — спросил.
— Они прибыли.
Западнее Могилева, командный пункт 4-й танковой группы. 3 августа 1941 года.
К полудню 4-я танковая группа понесла существенный урон. Гёпнер сидел в штабном автобусе, глядя на карту, где красные стрелы русских уже нависали над его отступающими частями. Вошел Хейнрици, белый как мел.
— Подсчитали, господин генерал-полковник. Четыреста пятьдесят пять танков потеряны безвозвратно. Еще сто сорок подбито, но, возможно, их удастся эвакуировать. Точных данных по безвозвратным потерям личного состава пока нет, но речь идет о тысячах.
Командующий 4-й танковой группой молчал. Всего за несколько дней боев, он потерял едва ли не половину своих дивизий. А русские, похоже, еще не ввели в бой последние резервы. Во всяком случае, они все время их где-то изыскивают, хотя, казалось бы, уже обескровлены.
— Что Клейст? — спросил он, чтобы отвлечься от невеселых мыслей.
— Клейст тоже отходит. Его атака провалилась. Жуков перебросил против него часть сил с центра, как только мы начали прорыв.
— Что⁈ — почти с ужасом переспросил Гёпнер. — Он перебросил на Березину часть своих сил, когда мы его атаковали! Вы понимаете, что говорите, Хейнрици?
— Понимаю, господин генерал-полковник, — тихо ответил тот. — Возможно, это была его очередная азиатская хитрость… Что будем делать, господин командующий?
Командующий 4-й танковой группой долго молчал. Потом ответил:
— Не знаю — что… Докладывать в Берлин?.. Просить подкреплений?.. Или просто сидеть и ждать, пока Жуков ошибется?.. Только, похоже, что он не ошибается, Хейнрици. Он не ошибается никогда.
Он опустился на стул и закрыл глаза. В голове крутилась одна мысль. Гудериан был прав. Жукова нельзя победить. Его можно только убить. А для этого до него нужно добраться. Сущие пустяки. Особенно, если учесть, что он особо и не прячется.
— Значит, так, — сказал он, поворачиваясь к начальнику штаба. — Первое, что следует сделать, это организовать прочную оборону на достигнутых рубежах. Русские, скорее всего, попытаются контратаковать, но у них тоже большие потери. Второе. Эвакуировать подбитую технику, все что можно. Третье. Запросить у фон Бока подкрепления. Нам нужно еще хотя бы две пехотные дивизии, чтобы закрепить успех, когда мы снова пойдем вперед.
— Слушаюсь, господин командующий.
— И передайте командирам дивизий следующее. Сегодняшний день — не поражение. Мы прощупали оборону русских, выявили слабые места. Завтра или послезавтра мы ударим снова. И на этот раз мы прорвемся.
Хейнрици откозырял и вышел. Гёпнер снова уставился на карту. Четыреста пятьдесят пять танков. Четыре километра продвижения. И никакого прорыва. Жуков, черт бы его побрал, снова переиграл его, но чем⁈
Станция Орша, 4 августа 1941 года.
Эшелоны подходили один за другим — тяжело груженные открытые платформы с танками, пушками и грузовиками, вагоны с людьми и лошадьми. Паровозы окутывались паром и тут же начинали маневрировать, освобождая пути для следующих составов.
Я стоял на перроне, вглядываясь в бесконечную вереницу вагонов. Рядом, нервно покусывая ус, переминался с ноги на ногу начальник станции — пожилой железнодорожник с орденом Ленина на выцветшей гимнастерке.
— Товарищ командующий, — докладывал он, сбиваясь от волнения, — тридцать седьмой, сорок второй, пятьдесят первый эшелоны прибыли по расписанию. Разгрузка идет круглосуточно. Люди и техника убывают в районы сосредоточения согласно вашему приказу.
— Хорошо, — ответил я, не оборачиваясь. — Продолжайте.
С платформами съезжали «тридцатьчетверки». Новенькие, пахнущие краской и смазкой. За ними сползали тягачи с гаубицами, грузовики с боеприпасами, походные кухни. Высаживались красноармейцы и младшие командиры.
Десятки тысяч свежих бойцов в новеньком обмундировании, в том самом, производство которого я в свое время пробил. Большинство, увы, еще не обстрелянных. Они молодцевато соскакивали на перрон, строились, получали приказ и уходили в сторону леса.
— Георгий Константинович! — окликнул меня знакомый голос.
Я обернулся. Ко мне, широко улыбаясь, шагал генерал-лейтенант Михаил Федорович Лукин. Высокий, статный, в хорошо подогнанной форме, он выглядел так, будто только что с парада, а не с эшелона после трех суток пути.
— Михаил Федорович, — я протянул руку. — Рад видеть. Спасибо, что приехал.
— Рад стараться, Георгий Константинович! — откликнулся командарм и пожал мне руку крепко, с чувством. — Прибыл в ваше распоряжение вместе со всей 16-й армией. Люди есть, техника тоже, настроение боевое. Куда прикажете?
Я усмехнулся. Лукин — старый знакомый. Он держал оборону под Шепетовкой и крепко держал. Командир надежный, спокойный, как танк. Такой не побежит, не струсит, будет драться до последнего, если придется.
— Развернешься вот здесь, — заговори я, и не став медлить, развернул карту, ткнул пальцем в район восточнее Орши. — Вторым эшелоном. Прикроешь смоленское направление и будешь моим резервом. Если Гёпнер или Клейст все-таки прорвутся — твои дивизии закроют дыру.
— Понял, Георгий Константинович. — пробормотал командарм, внимательно изучая карту, запоминая. — А это что за народ? — кивнул он на длинную вереницу людей, которые хоть и были в обмундировании, но на кадровых явно не походили.
Они грузили на подводы ящики с патронами.
— Ополченцы, — ответил я. — Московские. Вторая волна. Первая уже который день в окопах, полегла сильно. Эти — свежие, ускоренную подготовку прошли. Рабочие, студенты, инженеры. Надеюсь, как и их земляки будут драться.
  
Лукин покачал головой, произнес:
— Тяжело им придется. Без опыта, без обстрелки.
— Тяжело, — согласился я. — Да куда деваться. Немцы прут, надо их останавливать. А это… — я показал ему на следующий эшелон, где из теплушек выгружались коренастые, скуластые красноармейцы. — Твои земляки-сибиряки. Пока только две стрелковые дивизии, одна танковая бригада. С ними мы уже можем думать не только об обороне.