Палатка (ЛП)
И в этот самый момент Коди кивает, поддакивая, - и этот кивок, подливая масла в огонь паранойи Майка, вырывает из его памяти давно забытое воспоминание. Перед ним вдруг предстала его собственная мать, которая делала на минимум звук телевизора, стоило какому-нибудь персонажу выругаться ("черт" или хотя бы "блин") или затронуть тему, которую она считала неподходящей, - будь то алкоголь, наркотики или что-то про любовь. Не для твоих ушей, Майки, - говорила она, а он сидел и с нетерпением ждал, когда звуки вернутся. Порой тишина длилась лишь до смены кадра или до рекламной паузы. А иногда мать отвлекалась и забывала включить звук обратно, и тогда его отправляли в кровать с целым роем вопросов: что же такого ужасного могли говорить те персонажи, что ему запрещали это слышать? Позже он подслушивал ответы на школьном дворе, где другие ребята вовсю обсуждали последние серии "Гавайи 5-0" и "Бонанза". Он смеялся вместе со всеми, притворяясь своим, хотя на самом деле им не был. С тех самых пор он всегда оставался аутсайдером, и сейчас, глядя на то, как его жена что-то нашептывает их сыну в самой гуще кошмара, который устроил именно он, Майк, это давнее, въедливое чувство одиночества накрыло его с новой силой. Он стоял бессильный, способный лишь надеяться, что ошибается, приписывая их тихому разговору такую огромную, роковую важность.
Когда раскаты грома, прокатившись эхом, затихли где-то в чащобе слева, Эмма ладонью коснулась щеки мальчика и поднялась. Подходя к Майку, она вновь скрестила на груди руки - отчасти из-за пронизывающего ветра, а отчасти (как им когда-то растолковывал семейный психолог) это была защитная поза, и ее "герметичность" возрастала прямо пропорционально тому, насколько близко она оказывалась к мужу. Поравнявшись с ним, она остановилась, чуть подрагивая от холода.
- Как думаешь, здесь безопасно в такую грозу со всеми этими молниями?
- Выбора у нас все равно нет, - ответил он. - Но мы справимся.
- Что ж, тогда надо идти дальше, - сказала она, и с кончика ее носа, распухшего и покрасневшего от холода, скатилась дождевая капля.
Майк кивнул.
- Кажется, офис администрации кемпинга уже близко. Отсюда минут десять, двадцать - не больше.
Она долго и пристально смотрела на него, прежде чем спросить:
- С чего ты это взял?
Майк боялся этого вопроса, потому что правда была в том, что он сам так не думал. Он не имел ни малейшего понятия, как далеко они зашли, и знал лишь одно: они безнадежно заблудились. Правда была в том, что Майк все понял еще час назад, когда под ногами вместо спуска вдруг почувствовался пологий подъем. Офисы кемпинга стояли в лощине, между холмов. Это он помнил твердо. Двигайся они в верном направлении, путь давался бы легче, ведь они бы спускались вниз. Да и лес должен был бы редеть. Однако, чем дальше они шли, тем чаще и гуще сплетались над ними ветви. Реальность, какой бы ужасной она ни была, заключалась в том, что да, это по его милости они теперь блуждали в самой глуши, за много миль от чьей-либо помощи, и все, что ему оставалось, - это брести наугад в тщетной надежде наткнуться на хижину, приют или хоть какое-нибудь укрытие.
Он знал, что Эмма все видела насквозь, и тот долгий, испытующий взгляд был для нее способом разорвать покров его лжи и самой узреть неприкрытую, горькую правду. Решено - нужно сменить тему, и лучшей темой будет та, что нависла над ними, ничуть не уступая в тяжести самой грозе.
- Насчет того, что было раньше... - начал он.
Она пожала плечами, избегая встречаться с ним взглядом.
- Забей. Ты был сам не свой.
- Да, но это не оправдание. Не следовало на тебя срываться. Ты была ни при чем. Палатка и так была дрянь последняя.
Слабая улыбка была и впрямь едва заметной, но он и не надеялся на большее, так что пока сойдет и это.
- Еще какая дрянь. Я же тебя предупреждала. Из нее вышел бы неплохой воздушный змей, но уж никак не укрытие.
Эта неожиданная легкость, возникшая здесь, посреди пугающего, продуваемого грозой мрака, была так несвоевременна и так отчаянно нужна, что он не сдержал короткого, надломленного смеха. Коди, все еще завороженный шипением, шелестом и грохотом леса, обернулся на них и тоже улыбнулся. Такой счастливый ребенок, - поймал себя на мысли Майк. – Такой невозмутимый. Уж это-то точно не от меня.
Но в обширном списке его собственных провалов он мысленно вознес благодарность за то, что может хотя бы сына записать в свой актив - как нечто безоговорочно хорошее, как единственное ясное пятно в размытых, бесформенных кляксах его собственной неудавшейся жизни. Даже если в конечном счете ему так и не удастся удержать их всех вместе.
И все же он не хотел, чтобы сын был сегодня здесь. Еще одна горькая пилюля, которую приходилось глотать. Дело было не в отсутствии любви - он любил мальчика больше жизни. Просто он так отчаянно жаждал остаться с Эммой наедине, вырвать ее из трясины быта, неотъемлемой, да что уж там, центральной частью которого был их сын, и наконец-то обсудить все те наболевшие вопросы, которые при детях не выскажешь - неловко разрушать их наивную веру в незыблемость семейного очага. Но ее настойчивое желание взять Коди с собой ясно давало понять: перспектива остаться с ним один на один не вызывала у нее и доли того энтузиазма, что пылала в нем. Даже его выбор места для этой вылазки поверг ее в явное замешательство.
- Если уж ехать куда-то, почему бы не выбрать хороший курорт, не пожить в комфорте хоть немного? - сказала она тогда, и он до сих пор не мог понять, отчего эти слова впились в него, словно заноза.
Возможно, в них сквозил прозрачный намек на то, что с ним ей не довелось насладиться тем самым комфортом, и она бы с радостью ухватилась за такую возможность. Так или иначе, эта затея с самого начала попахивала катастрофой, и с тех пор ситуация лишь неуклонно катилась под откос. До этого самого момента.
Улыбка Эммы стала чуть шире, совсем чуть-чуть, но в последнее время и такой слабый отсвет был сродни ослепительному лучу маяка во тьме - он прожигал себе путь, на миг отгоняя тени. В нем теплилась надежда, пусть и призрачная, что, возможно, не все еще потеряно.
- Зато улетела она что надо, правда? - сказал он, снова представив их жалкую палатку, купленную на распродаже в местном супермаркете за бесценок.
Не прошло и пяти минут с начала бури, как ветер, с треском, похожим на рваные, истеричные хлопки, вырвал ее, словно сорняк, и понес прочь, точно доисторического птеродактиля, чтобы намертво запутать в кронах деревьев над их головами. Там она и трепыхалась, извивалась и хлестала по ветру, словно разъяренный зверь, корежась и понося их за саму попытку приковать ее к земле. Сейчас эта картина казалась нелепой, но тогда, под шквалом ледяного ливня и пронизывающего ветра, посреди очередного чертового провала в и без того бесконечной череде неудач, его первой, животной реакцией было обвинить Эмму - мол, это она вбила колья недостаточно глубоко. Если быть с собой до конца честным, он и сейчас в душе был в этом убежден. Но если уж подводить баланс, то он сам давно и с огромным отрывом вышел в лидеры по части провалов. Она всего-то потеряла палатку, а он умудрился заплутать вместе со всей своей семьей. И, памятуя о шаткости их брака, было верхом глупости упрекать ее за что бы то ни было.
- Ты телефон проверял? - спросила она.
- Ага. Я его отключил, чтобы батарею поберечь, но минут десять назад глянул. Сети так и нет. Мы ведь за этим сюда и приехали, но в переделке, как сейчас, это мало помогает, верно? А твой?
- В машине оставила. Не думала, что понадобится.
Мысль о старой, видавшей виды "Тойоте" (сама по себе такая дешевка и развалюха, что не раз навлекала на Майка неприятности) с ее уютом и теплом казалась ему теперь настоящим оазисом. При свете дня, полагал он, ее, быть может, даже было бы видно отсюда, но сейчас, ночью, среди бушующей стихии, она могла бы с тем же успехом стоять на обратной стороне Луны.