Палатка (ЛП)

- Ну, что стоишь, пошли тогда, - говорит он собаке, заставляя себя не поддаваться ее тревоге, не застыть на месте, парализованным страхом.
В последний раз с тоской глянув на огонь в очаге, он вздыхает, срывает с крючка фонарь и распахивает дверь в ночь.
Снаружи царит тишина. Ни птичьего посвиста, ни переклички зверей, ни предсмертного визга добычи. Склон слева от него уходит ввысь, поросший травой, пока не тонет в темном, сплошном поясе буков и дубов. Валуны, усеявшие равнину вокруг его хижины, кажутся в облачном лунном свете костлявыми, обглоданными суставами великана.
  
Пеппер, оставшись на пороге, тихо поскуливает у него за спиной. Серебряный колокольчик на ее ошейнике отчаянно позванивает - она, преодолевая себя, выполняет свой долг и нехотя выходит за хозяином из дома.
Сжавшись внутри от дурного предчувствия, Маккейб притворяет за ней дверь, бросает ей успокаивающее слово, которое та - несмотря на свою чуткость - будто бы и не слышит, и направляется к единственному, что показалось ему здесь, на горе, явно не на своем месте: тусклому янтарному отсвету костра где-то в чаще среди деревьев. Он полагает, что если и есть какая-то беда, то прячется она именно там. Чего он пока не ведает, так это истинной сути этой беды, и Маккейб возносит безмолвную молитву своей покойной жене, в надежде, что не придется пожалеть об этом отклике на зов тревоги.
Буря налетела на них внезапно, ненасытная и яростная, с ревом обрушившись с севера - словно они разбили лагерь на заброшенных, как им казалось, рельсах, и тут же на них, взрывая ночь ослепительным светом и оглушительным грохотом, на полном ходу врезался товарный поезд.
И вот их палатку уже разнесло в клочья, а они сами, запаниковав с той особой безрассудностью, что знакома лишь неопытным туристам, бежали вглубь темного леса, где само понятие направления растворилось перед насущной потребностью в укрытии.
- Майк? Ты ведь знаешь, куда мы идем?
- Конечно, детка.
Это была первая его ложь за эту поездку, и он опасался, что не последняя. Они заблудились, и в этом была его вина - да, в чем только она не была? - но Майк твердо решил не признаваться в этом, хотя бы чтобы не давать жене еще одного повода разочаровываться в нем.
- Ты уверен? - пронзительно кричит Эмма, и звук ее голоса тонет в порывах ветра и шуме ливня, а в свете фонаря проносятся, словно призрачные всадники, косые струи дождя.
Вокруг них, в приглушенной, почти подводной симфонии, колыхались и причудливо извивались омытые дождем заросли. Они были за много миль от чего бы то ни было. Повсюду стояли лишь деревья - высокие, непоколебимые, черные. Лесная подстилка, мягкая и пористая, после месяцев засухи жадно впитывала влагу и бестолково вязнувшие в ней ноги. А над самыми их головами буки, тополя и дубы сплели такой плотный полог, что он казался единым целым, и лишь ослепительно-яркие сполохи молний на мгновение прорезали теснящийся частокол стволов.
Майк остановился. Он рвался вперед, жаждал выбраться из этого бесконечного леса, но рад возможности передохнуть - еще с четверть мили назад дышать стало тяжело, а теперь он, казалось, втягивал в легкие не воздух, а раскаленную паклю. Ботинки, купленные специально для этого похода, сдирали кожу с пяток, и каждый шаг отзывался пронзительной болью. Он повернулся к жене и сыну, зная, что им нужны его уверенность и поддержка - да и ему самому они не помешали бы, - и с трудом перевесил через плечо тяжкий рюкзак, набитый вещами, малополезными до бури и ставшими совершенно бесполезными теперь, поправил свой желтый плащ, который бешено трепыхался на ветру, словно отчаянно жаждал с ним расстаться. Он понимал этот порыв, сейчас и сам он был не прочь сбежать от себя самого и от ситуации, в которую втравил их всех по собственной глупости.
Это была ошибка, и, вероятно, последняя, какую он успеет совершить в статусе женатого человека. А главная ирония заключалась в том, что эта вылазка задумывалась как попытка вдохнуть жизнь в их рассыпающийся брак. И он словно знал заранее, что удача - эта шлюха - в самый неподходящий момент выбьет у него из-под ног табуретку. Ведь последний раз, когда его везение хоть сколь-нибудь значительно менялось к лучшему, был еще до его тридцать первого дня рождения. Он тогда жил с родителями, не работал и глушил одиночество алкоголем, как вдруг в дверь постучала жизнерадостная блондинка. Ее миловидное лицо озаряла заученная, типично республиканская улыбка, и она с пафосом вещала о пользе переизбрания Джорджа Буша-старшего. Потребовалась невероятная, несвойственная ему смелость, чтобы пригласить на свидание девушку, которая была явно не в его весовой категории - казалось, они даже дышали разным воздухом. И то, что она ответила "да", должно было быть чистейшей случайностью, каким-то сбоем в матрице мироздания. А уж то, что он не сплоховал на последующих встречах, что она не разглядела - или сделала вид, что не разглядела, - его неуверенность, которая преследовала его по пятам, как голодный шакал, которого он когда-то, по глупости, прикормил и теперь не мог отвязаться, - это и вовсе было чудом.
Та самая блондинка уже не была так хороша собой, и он понимал, что дело тут не только в непогоде. Ее красный плащ облегал тело, утратившее форму под гнетом прожитых лет, разочарований и постоянного стресса от жизни с мужчиной, сломленным неподъемной тяжестью собственных провалов и несбывшихся амбиций. Ее волосы, потускневшие и выцветшие ровно настолько, насколько поблекли и ее надежды на него, мокрыми прядями прилипли к бледному лицу, но не могли скрыть немого вопроса в глазах, потемневших от тени, которую отбрасывало его присутствие в их браке.
- Думаю, да, - говорит он ей, и даже для его собственного слуха это отзывается однозначным "нет".
Но ложь рождается все легче, чем глубже они уходят в лес, и ему уже все равно, что она стала прозрачнее этих дождевых призраков, что скачут в лучах их фонарей. Он видит по ее лицу, по тому, как она сжимается, пытаясь защититься от яростных ударов стихии, что она распознала ложь, но не решается уличить его - особенно сейчас, когда расплата за разоблачение падет не на нее одну. С иссякшей, безвольной улыбкой она отворачивается и опускается на колени на промокший, дымящийся на ветру ковер из прелых листьев. Коди, их тринадцатилетний сын, бесшумно бредущий следом с вызывающим зависть безразличием, выхватывает лучом фонаря ее лицо.
Мальчик улыбается, и когда его взгляд скользит с лица матери на истерзанный бурей лес, Майк замечает в его глазах две яркие искорки изумления - и чувствует, как у него в горле застревает ком. В этом мальчике жил дух, которого он никак не мог унаследовать от своих родителей. Истоки его жизнерадостного характера были для них загадкой. В уголках глаз Майка навернулись слезы, и он даже не пытается их смахнуть. Дождь все скроет.
Я не хочу потерять сына, - проносится у него в голове.
Слова, которые Эмма говорит мальчику, тонут в раскате грома, похожем на рев разгневанного лесного божества, и пока Майк съеживается от этой ярости, он впивается взглядом в лицо Коди, пытаясь прочесть, какое впечатление производят на того слова матери.
Я не хочу потерять своего мальчика. Не забирай его у меня. Ужас, что лежал у него в животе холодным, тяжелым камнем, был сущей скверной, его вечным спутником, и теперь он принес с собой иррациональную уверенность: все, что говорит его жена, нацелено на одно - подточить веру ребенка в способность отца вывести их из этого кошмара.
  
Что еще хуже, он подозревал - эти мрачные догадки могут оказаться чересчур близки к истине.
Нам давно пора поговорить о папе, - рисует его воображение слова жены. - Пришло время узнать правду, которую мы от тебя скрывали. Мы заблудились потому, что твой отец возомнил, будто поход в глушь способен склеить нашу семью. Но ничего не выйдет. Я его ненавижу. И ты скоро тоже научишься его ненавидеть. Но не бойся, я уведу тебя отсюда, пока он не разрушил твою жизнь, как разрушил мою. Если, конечно, мы не сгинем в этом лесу раньше.