Пара Нага (ЛП)

— Не меняю. Открываю. — Его язык мелькает наружу, пробуя изменения в моем запахе. — Твой потенциал существовал всегда, просто дремал без соответствующего катализатора.
Следующая волна накатывает прежде, чем я успеваю поспорить, и мы снова проходим цикл присвоения, разрядки и краткого восстановления. Этот паттерн повторяется с вариациями на протяжении того, что, должно быть, составляет дни, хотя без нормальных маркеров времени я не могу быть уверена.
  
Иногда он берет меня подвешенной в своих кольцах: мое тело парит, пока он присваивает меня снизу, а его хвост обвивает мое горло в демонстрации обладания. В другой раз он фиксирует мои запястья над головой специальным кольцом, беря меня у живых стен, где яркие цветущие лозы усиливают сенсорную перегрузку. Однажды он располагает меня у одного из питательных бассейнов: моя верхняя часть тела погружена в богатую минералами жидкость, пока он присваивает меня сзади; контрастные ощущения прохладной воды на моей груди и его обжигающего вторжения внизу создают удовольствие настолько сильное, что я на мгновение теряю сознание.
Его хвост становится инструментом изысканной пытки: иногда кружит по моему чувствительному бутону до невыносимых высот, пока его члены заполняют меня, в другое время скользит между моих губ, принуждая к покорности сразу несколькими способами. Я учусь вмещать его, пока он исследует мой рот; мое тело осваивает еще одну форму удовлетворения моего альфы без сознательных инструкций.
Во время одного из окон ясности, когда моя течка временно спадает достаточно для связных мыслей, я наконец задаю вопрос, который преследует меня с момента поимки.
— Зачем держать меня здесь? — выдавливаю я; голос сорван от выкрикивания его имени во время нашего предыдущего присвоения. — Почему бы не отправить меня в центр разведения, как других незарегистрированных омег?
Мы отдыхаем возле одного из минеральных бассейнов; мое тело частично погружено в богатую питательными веществами воду, которая успокаивает утомленные течкой мышцы. Кольца Неззара обвивают край бассейна, его верхняя часть тела сейчас более гуманоидна, чешуя отступила до островков на плечах и позвоночнике. Мой свежий укус присвоения пульсирует на шее — постоянное напоминание о моем изменившемся статусе.
— Твое понимание ботанических соединений слишком ценно, чтобы тратить его на случайные задачи по разведению, — отвечает он; золотые глаза изучают меня с этим тревожным сочетанием собственничества и научного интереса. — Очевидно, ты сама синтезировала свои подавители, что демонстрирует исключительные знания химии. Такие способности следует направлять должным образом, а не разбавлять через обобщенные программы разведения.
Его пальцы очерчивают мою метку присвоения; контакт посылает нежеланное удовольствие по спирали сквозь меня.
— Теперь ты моя. Моя омега, мой ученый, моя племенная самка. Все аспекты твоей природы используются по назначению.
— Я не ваша, — рефлекторно отвечаю я, хотя протест звучит пусто даже для моих собственных ушей. Мое тело несет доказательства, противоречащие моим словам: его запах въелся в мою кожу, его яд циркулирует в моем кровотоке, его сущность осела глубоко во мне, его укус навсегда отпечатан на моей шее.
Его улыбка обнажает слишком острые зубы; язык мелькает, чтобы попробовать мои противоречивые эмоции в воздухе между нами.
— Твой разум может продолжать сопротивляться, но твоя биология уже приняла правду. Присвоение близится к завершению.
Прежде чем я успеваю сформулировать резкий ответ, очередная волна жара прокатывается по мне — слабее предыдущих, сигнализируя о приближающемся завершении этого цикла. Зрение ненадолго затуманивается, затем обостряется с тем теперь уже знакомым усилением, которое позволяет мне воспринимать химические сигнатуры как ауры вокруг растений. Что еще более тревожно, так это то, как инстинктивно я поворачиваюсь к Неззару: мое тело ищет его специфическую биохимию с точностью наркомана, определяющего местонахождение вещества своей зависимости.
— Пожалуйста, — шепчу я, ненавидя нужду в своем голосе, но не в силах её подавить, пока мои внутренние стенки сжимаются вокруг пустоты, которую может заполнить только его особая анатомия. Я раздвигаю бедра без сознательного намерения, предлагая себя для его использования снова и снова. — Мне нужно, чтобы вы были внутри меня.
— Я знаю, — отвечает он; чешуя рябит по его телу, пока он переходит обратно в форму для присвоения. — И это, маленький ученый, первая истина твоего нового существования.
Пока он устраивает меня для очередного присвоения, его кольца обвивают мои бедра и без усилий поднимают в воздух, я с пугающей ясностью понимаю, что он прав. Пять лет тщательного химического обмана были разрушены за три дня биологического перепрограммирования. Какое бы спасение я в конце концов ни нашла — если оно вообще существует, — оно никогда не будет полным. Часть меня всегда будет жаждать яда, теперь закодированного в моих нейронных путях, удовольствия, которое может дать только его нечеловеческая форма, специфического ощущения его колец вокруг моих конечностей и его парных органов, растягивающих меня за пределы человеческих возможностей.
Я уже не та, кем была до того, как он поймал меня среди ядовитых цветов. И никогда больше ею не стану.
  
Глава 6
 
ЛИЧНЫЕ ПОКОИ
На четвертый день моя течка наконец дарует мне милость. Лихорадочная нужда, превратившая меня в умоляющее, дрожащее существо, отступает, как отравленный прилив, оставляя после себя пустой сосуд, едва напоминающий ту женщину, которой я была до того, как Неззар обнаружил меня. Когда возвращается ясность — сомнительный дар, учитывая мои обстоятельства, — я болезненно осознаю каждую унизительную деталь прошедших трех дней.
Мое тело ощущается как лабораторный образец, который тщательно изучили, использовали и фундаментально трансформировали. Что, полагаю, именно и произошло.
Неззар замечает перемену мгновенно; его раздвоенный язык пробует воздух вокруг меня.
— Твой цикл течки завершается, — отмечает он; эти тревожные вертикальные зрачки слегка расширяются, пока он изучает выражение моего лица. — Раньше, чем ожидалось. Твоя физиологическая приспособляемость продолжает впечатлять.
Приспособляемость. Какое клиническое описание для полного захвата и перепрограммирования всей твоей биохимии. Я бы рассмеялась, если бы не была так напугана тем, что последует дальше. Присвоение завершено, течка почти закончилась. Зачем командору нагов нужна омега-ботаник, когда биологические императивы удовлетворены?
Ответ приходит без необходимости спрашивать.
— Пора тебе увидеть твои постоянные покои, — объявляет он; его массивные кольца смещаются вокруг меня в той самой теперь уже знакомой конфигурации — достаточно близко, чтобы удержать при необходимости, но не сжимая активно.
Его небрежная уверенность оказывается почти хуже откровенного принуждения. Ему нет нужды меня связывать. Мы оба понимаем, что мое тело предаст меня, попытайся я сбежать.
Я встаю на дрожащие ноги, остро осознавая остаточную влагу, которая всё еще выступает между моих бедер при его приближении. Мои новообретенные обостренные чувства — «дар» адаптации к яду — каталогизируют его запах с пугающей точностью: минеральные ноты из специализированных бассейнов, отчетливая химическая сигнатура его феромонов альфы и, подо всем этим, аромат моей собственной капитуляции, всё еще цепляющийся за его чешую.
  
— Где моя одежда? — спрашиваю я, хотя достоинство кажется смехотворным понятием после дней присвоения, движимого течкой.
— В ней нет необходимости, — отвечает он с этой сводящей с ума невозмутимостью. — Но ты сможешь выбрать наряды, когда мы доберемся до нашего места назначения, если тебя заботит человеческая скромность.
Нашего места назначения. Не его. Нашего. От этой небрежной собственнической нотки по коже бегут мурашки, даже когда моя предательская биология омеги откликается на подразумеваемое присвоение.