Пара Нага (ЛП)

Он ведет меня по коридорам, которых я никогда не видела, несмотря на пять лет работы в этом комплексе. Проходы изгибаются так, что дезориентируют человеческое пространственное восприятие — явно спроектированные для физиологии нагов, с закругленными стенами и специальными поверхностями для сцепления чешуи. Влажность усиливается с каждым поворотом, приближаясь к уровням, которые обычно заставили бы человека обливаться потом, однако мое измененное тело переносит это с пугающей легкостью.
  
— Твои обостренные чувства стабилизируются, — комментирует Неззар, замечая, как мой взгляд отслеживает химические сигнатуры, теперь видимые вокруг различных растений, мимо которых мы проходим. — Большинству омег требуется несколько циклов течки, прежде чем у них разовьются такие способности восприятия.
— Я не «большинство омег», — огрызаюсь я, цепляясь за непокорность как за последний остаток себя прежней.
— Именно поэтому ты занимаешь это пространство, а не центр разведения, — плавно парирует он, будто мое сопротивление представляет собой лишь интересное наблюдение, а не подлинный бунт.
Когда мы наконец достигаем места назначения, ученый во мне на мгновение затмевает пленницу. Пространство перед нами бросает вызов всем моим ожиданиям относительно жилых помещений нагов.
Вместо стерильных, утилитарных камер, которые я себе представляла, мы вошли в то, что можно описать только как живой рай. Центральная комната взмывает вверх по меньшей мере на тридцать футов, увенчанная специальным стеклом, которое фильтрует солнечный свет в рассеянное освещение. Живые стены покрывают каждую вертикальную поверхность, демонстрируя ботанические образцы, с которыми я сталкивалась только в закрытых исследовательских файлах — некоторые явно земные, другие несут безошибочные характеристики пространственных гибридных видов.
Водные элементы плавно интегрированы по всему пространству — не просто декоративные детали, а функциональные компоненты экосистемы, разработанной для поддержания точного уровня влажности. Различные зоны предлагают тонкие температурные градиенты, которые обеспечили бы комфорт человеку, одновременно удовлетворяя физиологические потребности нагов.
— Это… — Я запинаюсь, искренне потеряв дар речи.
— Приемлемо? — подсказывает Неззар; веселье окрашивает его мелодичный голос.
— Неожиданно, — выдавливаю я; мои глаза автоматически прокладывают потенциальные маршруты побега, даже когда мой научный разум восхищается экологической инженерией. Главный вход — теперь запечатан каким-то биомеханическим барьером, которого я еще не понимаю. Возможный технический доступ возле крупнейшего водного объекта. Возможно, аварийный выход скрыт за той густой секцией цветущих лиан.
— Ты оцениваешь потенциальные пути побега, — замечает Неззар, не делая попыток скрыть свое веселье. — Бессмысленно, но наблюдать за этим увлекательно. Твой разум действительно сопротивляется, даже когда твое тело уже приняло новую реальность.
Я отказываюсь признавать точность его оценки. Вместо этого я сосредотачиваюсь на практических вещах.
— Насколько обширно это пространство?
— Достаточно, — загадочно отвечает он; его кольца толкают его вглубь комнаты. — Идем. Тебе требуется надлежащее очищение после течки.
Он ведет меня к тому, что кажется купальней, по сравнению с которой любой роскошный человеческий спа-салон показался бы примитивным. Массивный бассейн занимает большую часть площади, наполненный водой, которая испускает легкий пар и несет отчетливый запах минеральных соединений, знакомых мне по ботаническим исследованиям — элементов, способствующих заживлению и регенерации тканей.
— Осадок от твоей течки отличается от обычного человеческого пота, — объясняет Неззар с клинической отстраненностью, которая почему-то кажется более вторгающейся, чем его присвоение. — Эти воды облегчат остаточную чувствительность.
Я медлю на краю бассейна, хотя стыдливость кажется абсурдной после дней присвоения в бесчисленных позах. Меня беспокоит не нагота, а символическая природа того, что я вхожу в его пространство добровольно, а не под прямым принуждением.
Неззар ждет, наблюдая за моим внутренним конфликтом с хищным терпением. Он не заставляет меня — ему это не нужно. Дискомфортная липкость высохшего пота и других жидкостей, которые я отказываюсь называть даже мысленно, в конце концов перевешивает принципы. С неохотой, похожей на капитуляцию, я вхожу в воду.
Температура поначалу пугает меня — намного горячее, чем обычно смог бы вынести человек, — но моя измененная ядом физиология адаптируется с пугающей скоростью. Богатая минералами вода, кажется, вытягивает боль из моих перенапряженных мышц, принося облегчение, в котором, как я только теперь поняла, я отчаянно нуждалась.
— Твоя устойчивость к температуре существенно возросла, — отмечает Неззар; его массивная фигура соскальзывает в воду почти без всплеска. — Большинство людей сочли бы это мучительным.
— Большинство людей не были пропитаны ядом нагов три дня подряд, — парирую я, впервые с момента поимки обретая свой нормальный голос. Он звучит иначе — более хрипло, чем обычно, сорванный от дней чередования криков удовольствия и тщетных протестов.
Что-то похожее на веселье мелькает на его нечеловеческих чертах.
— Действительно. Яд создает неврологические адаптации, уникальные для каждой омеги. Твои кажутся исключительно выраженными.
Он движется ко мне сквозь воду, и я инстинктивно напрягаюсь, ожидая, что присвоение продолжится, несмотря на спад моей течки. Вместо этого он берет с ближайшего уступа то, что кажется специализированной натуральной губкой. Не спрашивая разрешения — с какой стати? Теперь я по закону его собственность, — он начинает очищать мое тело с методичной тщательностью.
Ученый во мне с клинической отстраненностью наблюдает за тем, как его прикосновения остаются безличными, несмотря на нашу недавнюю близость. Чешуя его рук иногда задевает мою чувствительную кожу, более прохладная, чем человеческая плоть, несмотря на горячую воду. Губка содержит какое-то ботаническое очищающее средство, которое создает легкую пену, удаляя следы моей течки, не раздражая нежную кожу.
Что беспокоит меня больше всего, так это не вторжение в мои личные границы — они были стерты несколько дней назад, — а неожиданная нежность, которую он проявляет. Было бы проще ненавидеть жестокого тюремщика, поддерживать четкое ментальное дистанцирование от моих обстоятельств. Это осторожное внимание создает сложность там, где для выживания мне нужна простота.
На протяжении всего этого процесса мои обостренные чувства продолжают каталогизировать окружение. Вода содержит по меньшей мере семь минеральных соединений, которые я узнаю из своих исследований, плюс что-то незнакомое, что успокаивает воспаленные ткани при контакте. Растения, окружающие купальню, излучают тонкие химические сигналы, которые взаимодействуют с паром воды, создавая атмосферу, удивительно похожую на специализированные лечебные камеры в медицинском крыле.
— Твой разум никогда не перестает анализировать, не так ли? — замечает Неззар; его золотые глаза изучают меня с тем хищным фокусом, который я уже научилась распознавать. — Даже сейчас ты классифицируешь, оцениваешь, взвешиваешь. Истинный ученый.
Я отворачиваюсь, отказываясь признавать точность его наблюдения.
— Профессиональная привычка.
— Ценная привычка, — возражает он, возобновляя свое методичное очищение. — И именно по этой причине ты находишься здесь, а не в общем центре разведения.
  
Когда его чешуя задевает внутреннюю поверхность моего бедра, мое тело отвечает немедленной выработкой влаги, несмотря на отвращение моего разума. Реакция автоматическая, неконтролируемая — условный рефлекс на то самое существо, которое переписало мою нейрохимию. Зависимость от яда создала биологические цепи, более эффективные, чем любые физические путы когда-либо могли бы быть.
— Твое тело помнит то, чему сопротивляется твой разум, — отмечает Неззар; его язык пробует в воздухе доказательства моего невольного возбуждения.