Змей Севера (ЛП)
«Думай, человек, думай!»
Он тасовал цифры, но забрать любое значительное число легионов с персидского фронта значило оставить зияющую брешь, которой воспользуется Шапур. Нет, понял он, он мог позволить себе потерять только два легиона, максимум три — около пяти тысяч римлян. Затем начались мучительные сомнения, когда он вспомнил оценку численности готов: более десяти тысяч конницы и пехоты, плюс восемьдесят тысяч остальных, которые наверняка тоже вооружены? И если людей Фритигерна погнали на юг, то это лишь вопрос времени, когда хлынут грейтинги и другие, чтобы еще больше пополнить их ряды. Грудь сжало. Возможно, еще один легион лимитанов можно собрать с верхней границы Армении с ограниченным риском. Затем он подумал о восточной тяжелой кавалерии в дворцовых конюшнях; смуглые усатые люди, которые ездили на прекрасных скакунах, — человек и конь, закованные в броню, словно железный кентавр. Да, ала катафрактариев тоже может быть выделена, подумал он. Это даст в общей сложности около девяти тысяч человек.
Этого все еще было катастрофически мало.
Что еще он мог сделать? Людей попросту не было. Потом он вспомнил из древних текстов: как спартанцы послали помощь сиракузянам в виде всего одного человека — благородного и доблестного стратега, который переломил ход их кампании против карфагенян. Внезапно он понял, что нужно делать.
— В мой военный зал, — рявкнул он и хлопнул в ладоши. Двое кандидатов бросились к нему, пристраиваясь по бокам, пока он сбегал по ступеням со стены.
* * *Полуденное солнце жгло колонну легионеров, поджаривая их тела внутри чешуйчатых доспехов, пока они маршировали по сирийской равнине, а поднятая шагами терракотовая пыль забивала им глотки.
Сидя верхом во главе колонны, Траян думал то о пустом бурдюке, то возвращался мрачными мыслями к стычке в дюнах. Он потер крючковатый нос, а затем челюсть — широкую, покрытую седой щетиной; ему уже близился пятидесятый год. Потом он посмотрел на запекшуюся под ногтями кровь и был уверен, что все еще чувствует запах внутренностей последнего убитого им персидского воина. Кровь и резня правили бал сейчас, когда он стал магистром милитум Востока, так же, как и тогда, когда он был простым легионером. Теперь он командовал всеми легионами на крайнем востоке и был подотчетен лишь самому императору Валенту.
К счастью, очертания Антиохии выплыли из жаркого марева на западном горизонте; отдых и вода были близко. Когда они достигли восточных ворот, Траян вскинул руку, приветствуя стражу на стене.
— Аве! — крикнул часовой, а затем заорал внутрь города: — Открывайте ворота!
Траян ощутил прохладную тень надвратной башни словно бальзам на коже, когда они прошли под аркой и окунулись в городскую суету. Антиохия располагалась всего в нескольких милях к западу от неспокойной границы между двумя великими империями — Римом и Персией. Это был первый город, который можно было назвать по-настоящему верным, фанатично христианским, в отличие от почти всех прочих поселений, разбросанных по приграничью, — мест, пронизанных религиозным рвением, где христианство и зороастризм сталкивались как противоборствующие святые истины. В самом деле, даже здешние легионы приняли христианского Бога, отринув некогда непогрешимого Митру. Траян часто задавался вопросом не о том, какому богу следовать, а есть ли боги вообще.
Он провел своих людей через рыночную площадь, укрытую тенью бань и хорреума, затем мимо колонны Валентиниана и Великой церкви Константина. Затем они вошли в рыночную толчею, густо пахнущую потом и смесью верблюжьего и конского навоза; море лиц таращилось на их забрызганные кровью доспехи.
Тут ему преградила путь колонна жалкого вида рабов, которых в спешке перегоняли в цепях. Оба отряда остановились. Лысый стареющий работорговец обернулся посмотреть, что задержало его колонну. Он хмуро посмотрел Траяну в глаза, но тут же испуганно сглотнул, поняв, с кем имеет дело.
Траян вскинул бровь, глядя на состояние рабов: одетых лишь в набедренные повязки, на ногах у них были одни кости да жилы, ребра, казалось, вот-вот прорвут кожу, а лица говорили о долгих годах, прошедших с тех пор, как они в последний раз были свободными людьми. Затем он заметил выцветшее клеймо на бицепсе одного мужчины. «Легион II Парфянский», — гласило оно. Лоб Траяна прорезала хмурая складка.
— Стоять, — он поднял руку, видя, что работорговец уже замахнулся кнутом, чтобы погнать рабов дальше.
Работорговец замер, расширив глаза от страха. Вокруг двух колонн толпа замедлила шаг, надеясь поглазеть на стычку.
Траян соскользнул с седла и схватил раба за руку.
— Этот человек был легионером? — Он посмотрел на работорговца. — Он дезертир?
Надсмотрщик собрался ответить, но раб опередил его:
— Никогда!
Один из легионеров Траяна рванулся вперед, занося кулак над рабом.
— Нет! — рявкнул Траян, затем понизил голос и посмотрел рабу в глаза. — Пусть говорит.
Под неухоженными волосами, похожими на сено, лицо раба было темным от солнца и изрытым морщинами старости, щеки ввалились, а губы потрескались и кровоточили. Но в глазах его кричал вызов.
— Я Целий Педий Карбо из II-го Парфянского, Первая когорта, Вторая центурия. Я сражался за мою империю до последнего. Я проливал кровь на стенах Безабде, пока мог стоять, — он указал на сеть толстых рубцов на руках и бедрах.
Глаза Траяна расширились.
— Ты сражался при Безабде?
Падение укрепленного города на берегах реки Тигр вызвало шок на всей восточной границе, но с тех пор прошло много времени.
— Это было… сколько, больше пятнадцати лет назад?
Карбо посмотрел на Траяна стеклянными глазами.
— Неужели прошло так много времени?
Кивнув, Траян подавил волну жалости к этому человеку и ответил прозаично:
— Считалось, что никто не пережил разрушения города. Я был в составе спасательной колонны, которая прибыла туда… слишком поздно. — В его памяти всплыли образы почерневших, обрушенных стен, залитых кровью улиц и стонов умирающих.
Карбо покачал головой.
— Может, так было бы и лучше. Когда Безабде пал, персы забрали меня вместе с другими пленными. Сначала нас были сотни. Я работал в соляных копях, в жаре, которую не должен знать человек, и был уверен, что попал в Аид. Дни превращались в недели, затем в месяцы, потом в годы, и мы потеряли счет времени. Мои товарищи слабели и умирали от легочной болезни, царившей в шахтах, и в конце концов нас осталось меньше половины. Я начал молиться, чтобы стать следующим. Но однажды меня купил персидский вельможа, который увез меня в свой роскошный дворец. Там я познал наслаждение бассейнов, купален и шелковых постелей. Разительный контраст с шахтами. За исключением того, что он приказывал пороть меня кнутом ради забавы. Каждый день.
Он повернулся, показывая спину, сплошь покрытую рубцовой тканью. Его лопатки были искривлены, словно их ломали и сращивали множество раз.
— Потом меня перепродали странствующему торговцу. С тех пор я много раз переходил из рук в руки, и вот я здесь — раб империи, за которую с радостью отдал бы жизнь.
Траян нахмурился, оглядывая колонну рабов.
— Есть еще выжившие?
Карбо вздохнул.
— Не здесь. Но я боюсь, что некоторые мои товарищи все еще живы, там, в пустынных соляных копях.
Траян перевел взгляд на работорговца. Лысая голова мужчины заблестела от нервного пота.
— Сними цепи с этого человека, — рявкнул Траян, — и молись Богу и Митре, чтобы наши пути больше не пересеклись.
Работорговец подумывал возразить, пока двое легионеров Траяна не зарычали, наполовину обнажая спаты. Торопливо возясь с кандалами, работорговец попятился от Траяна. Раб с мукой во взгляде смотрел на истертую, загрубевшую плоть на запястьях, где так долго сжималось железо. Он не двигался, даже когда надсмотрщик погнал остальную колонну прочь, в рыночную толпу.
— Ты послужишь снова, солдат? — спросил Траян у Карбо.
— С радостью, — кивнул Карбо. — Все эти годы в соляных копях меня и моих товарищей поддерживало одно: надежда на воссоединение с нашей империей. Хотя я и не мечтал, что буду в цепях, когда моя нога снова ступит на ее милые земли.