Змей Севера (ЛП)

Паво умолк, взглянув на ветеранов. Они были нагружены не только своим снаряжением и пайками, но и — за неимением вьючных мулов — тюками с козьими шкурами и кольями для палаток, что удваивало их ношу. Несмотря на это, они шли идеально в ногу и держали строй, а Крито, вероятно, был лучшим примером. Губы Паво дрогнули: он пытался придумать фразу, которая прояснила бы его приказ и не прозвучала бы заискивающе перед ветеранами. Но прошло слишком много времени, и момент был упущен.
  
Они подошли к предмостному укреплению. Четверо легионеров дежурили в каструме, еще двое слонялись у гигантской баллисты; все они топали ногами и дышали на руки, чтобы согреться. Паво замедлил шаг и отсалютовал, точно так же, как вчера это делала вексилляция.
— Вексилляция, проходим, — крикнул он часовым.
Те выпрямились и отсалютовали. Затем, увидев, что во главе не шагает ни центурион, ни настоящий офицер, они снова ссутулились.
— Еще одна вексилляция? В форте вообще кто-нибудь остался? — простонал один из них с ноткой тревоги в голосе.
Паво прошел мимо в молчании, но слышал, как люди в его колонне обмениваются жалобами на ситуацию. В этом шквале бормотания и шепота он был уверен, что слышал свое имя, произносимое язвительным тоном. Щеки обожгло стыдом. Он поднял глаза и увидел взгляд Тарквития, прикованный к нему: сенатор наслаждался неловкостью своего бывшего раба. Затем он посмотрел в сторону и увидел посла Сальвиана, наблюдавшего за ним с тем же серьезным выражением лица. «Наверное, в шоке от мямлящего мальчишки, которому поручили его охранять», — подумал Паво, снова уставившись в землю перед собой. Толчок локтем от Суры вырвал его из пучины самобичевания.
— Всадник! — крикнул его друг. Затем, бросив второй взгляд на мрачное лицо Паво, добавил: — Господин!
Паво вгляделся на запад. Там, залитый оранжевым светом восходящего солнца, мерцал город Дуросторум. Со стороны города приближался всадник в плаще с капюшоном, вздымая за собой шлейф пыли. Паво прищурился, глядя на приближающуюся фигуру, и теплое осознание разлилось в груди.
Фелиция.
Ее манеру езды невозможно было спутать — именно так он учил ее, и так учился сам весь последний год.
— Отставить, — крикнул он, услышав, как за спиной скрипнули рукояти мечей.
— Аве, — крикнула она, осаживая серую кобылу у головы колонны. Затем она откинула черный пеньковый капюшон, открыв молочно-белое нежное лицо, голубые глаза и рассыпавшиеся янтарные локоны.
— Фелиция, — произнес Паво, шагнув вперед и надеясь скрыть от полусотни свою нелепую улыбку. Она выглядела не только красивой, но и свежей. Не хватало только улыбки. — Я был в таверне трижды за последнюю неделю, и каждый раз тебя не было. А теперь я нахожу тебя здесь, скачущей галопом на рассвете возле форта?
— Ты говоришь как мой отец, — отмахнулась она.
Паво вздохнул.
— Когда я увижу тебя снова, по-нормальному?
— Когда вернешься из Гуттиуды, надо полагать, — ответила она деловито. Затем соскользнула с седла, встала рядом и взяла его за руки. Но смотрела она через его плечо, разглядывая полусотню и морща нос. — Так… остальная часть твоего контуберния — они не с тобой?
Он нахмурился. Какое ей дело до них? Он притянул ее чуть ближе, но она продолжала избегать его взгляда.
— Фелиция, в чем дело? — спросил он, хотя был уверен, что знает ответ.
С момента их знакомства в ней словно уживались две личности: одна — жизнерадостная юная девушка, другая — целеустремленная, отстраненная женщина, куда старше своих лет. Поначалу эти перемены настроения сбивали его с толку. Потом он заметил, что они происходили всякий раз, стоило упомянуть ее старшего брата, Курция, который когда-то служил в рядах XI-го Клавдиева легиона. Курций погиб на службе, и смерть его была окутана тайной и слухами. Паво мог понять ее скорбь, но не решимость и сталь, что появлялись в ней при обсуждении этой темы.
Она посмотрела на него.
— Паво, — улыбнулась она, но улыбка вышла невеселой, — надеюсь, когда мы поговорим снова, все это уже закончится.
С этими словами она прижалась губами к его губам.
Паво почувствовал, как ее слезы обожгли ему щеку, но когда открыл глаза, она уже отстранилась и направилась к своей кобыле. Девушка взлетела в седло, ударила кобылу пятками и крикнула: «Но!». И вот она снова превратилась во всадника в капюшоне, уменьшающегося в размерах по мере того, как скакала галопом обратно к Дуросторуму. Взгляд Паво был прикован к ее следу, мысли путались.
— Э-э… Паво? — прошептал Сура рядом с ним.
Паво моргнул, затем резко повернулся к полусотне. На лицах ветеранов застыло грязное недовольство. Тарквитий с преувеличенным вниманием разглядывал свои ногти и нарочито громко откашлялся.
— Дрючит нас за строй, а сам останавливается потрепаться с девкой, — проворчал один ветеран, пихнув Крито локтем.
Легионер с ввалившимися глазами лишь сверлил Паво взглядом, а затем выдал свою фирменную презрительную усмешку, когда Паво попытался встретиться с ним глазами.
Шея Паво вспыхнула. Он сглотнул, пытаясь вернуть самообладание, и высунул язык, чтобы смочить пересохшие губы. Ворчание ветеранов нарастало, некоторые расслабились, нарушая походную стойку и строй, покачивая головами. Сура озабоченно нахмурился, и Паво был уверен в тот момент, что лучше всего было бы передать командование другу. Но тут посол Сальвиан посмотрел на него с искренним выражением лица, а затем едва заметно кивнул, и уголок его рта тронула тень улыбки.
Это был пустяк, но в то же время — целый мир, капля поддержки в его море отчаяния. Он расправил плечи, выпятил грудь, придал лицу жесткость и набрал полные легкие воздуха.
— Я давал команду разойтись? В строй, живо! — взревел он.
Люди на мгновение заколебались, и сердце Паво, казалось, замерло. Но, наконец, они подтянулись, восстанавливая походный строй, хотя и продолжали ворчать. Он резко развернулся лицом вперед и, зная, что они больше не видят его лица, выдохнул с огромным облегчением.
Они двинулись в путь; сапоги загрохотали по бревнам понтонного моста. Он заметил, что Сальвиан поравнялся с ним, и отрывисто кивнул послу в знак благодарности.
«Пятьдесят два человека, — подумал он, глядя на Суру и Сальвиана, — и лишь двое из них поссали бы на меня, если бы я горел».
  
Глава 3
 
Над центральной Гуттиудой раскинулось безоблачное синее небо; земля была посеребрена инеем, а в воздухе витал пряный запах древесного дыма и жареной кабанины. Трибун Галл и примипил Феликс припали к земле в высокой траве у небольшой еловой рощи, изучая близлежащее готское поселение. Поселение состояло из кучки мазанок с соломенными крышами и амбара, где готские семьи присматривали за курами и козами. Все это располагалось на фоне серо-черных, зубчатых базальтовых пиков Карпатских гор, вздымающихся на краю равнины, словно клыки, отмечая границу территории Фритигерна и начало владений Атанариха — темную сторону Гуттиуды.
Галл окидывал взглядом окрестности, выдыхая облачка пара. Его изможденное лицо осунулось, а ледяные голубые глаза сужались при малейшем намеке на движение. Одна рука покоилась на лежащем рядом шлеме-интерсизе с гребнем, а пальцами другой он перебирал темный, с проседью чуб, прежде чем нащупать в кошеле маленькую деревянную фигурку Митры. Безмолвно он молил бога легионов о двух вещах: славе и смерти. Хорошо командовать своими людьми и встретить достойный конец — это было бы идеально. Ибо только смерть могла воссоединить его с ней. С Оливией.
— Господин? — Феликс толкнул его локтем, указывая на север.
  
Галл моргнул, злясь на себя за то, что позволил мрачным эмоциям затуманить мысли. Он повернулся к своему примипилу; маленький грек погладил свою раздвоенную бороду и прищурился, глядя, как высокая трава на равнине на миг колыхнулась. Затем на равнину вылетел одинокий всадник.
Оба напряглись, готовые рвануть к коням, привязанным в деревьях неподалеку. Но Галл поднял руку, поняв, что это всего лишь крестьянский мальчишка.