Пламя ада
– Галисиец, – обратился он к Мауро с решительностью, свойственной ему как бывшему военному. – Отправляйся в дом номер семь по улице Сан-Буэнавентура. На третьем этаже спроси Бенито Сентено, скажи, что от меня. Возьмите ружья, которые у него хранятся, и отнесите на Пуэрта-дель-Соль. Тогда те, кто сражается там, смогут еще некоторое время сдерживать солдат.
Мауро никогда не подвергал сомнению приказы Муньиса. Прячась за парапетами вокруг площади, протискиваясь мимо укрывшихся за ними людей, Мауро добрался до Санто-Доминго и бросился навстречу судьбе.
Он старался ни о чем не думать, но реальность была упряма и отчаяние подступало все ближе. Будет ли польза от оружия, за которым отправил его Муньис? Или оно лишь продлит агонию?
Восстание не случайно вспыхнуло именно сейчас: бо́льшая часть страны была охвачена голодом, на бирже произошел обвал. Даже каталонские текстильные фабрики встали: их владельцы погрязли в склоках и лишились доступа к американскому хлопку. Правительство и королева запятнали себя кровью после убийства студентов в Ночь святого Даниэля, произошедшего чуть больше года назад. На этот раз в противостоянии участвовали не только военные: восстание стало народным, люди были готовы пожертвовать жизнью, чтобы изгнать Бурбонов.
Мауро встретил группу повстанцев, бежавших от Королевского оперного театра. Оттуда хорошо был виден дворец… Если бы все сложилось удачно, они бы сейчас направлялись к нему.
– Военные из казарм на Горе встали на сторону королевы!..
Рассказывать подробнее сил уже не было: повстанцы понимали, что проиграли. Единственное, что теперь оставалось, – попытаться спасти свои жизни. Но Мауро был охвачен слепым идеализмом – тем, что привел его в Мадрид из деревни Суточао, одного из примыкающих к границе с Португалией галисийских приходов; идеализмом, заставившим его бросить изучение медицины, на которое было потрачено столько денег, и присоединиться к заговорщикам. Мауро не собирался останавливаться, как и сержанты из казарм Сан-Хиль, на рассвете зажегшие факел революции; как не остановится и генерал Прим, который, должно быть, уже вошел в Испанию через Байонну. Лучше умереть, чем выполнять прихоти королевы, отобравшей у народа не только хлеб, но и свободу.
Мауро направился вниз по улице Унион. Шум битвы становился тише; дым, поднимавшийся с площадей Санто-Доминго, Пуэрта-дель-Соль, Себада и из казарм Сан-Хиль, улетал все дальше. Мятежным сержантам не удалось взять под контроль казармы, большая их часть осталась верна Изабелле II и правительству генерала О'Доннелла, и это вызвало цепную реакцию: в казармах на Горе гарнизон отказался поддержать восставших.
Подойдя к улице Эспехо, Мауро вдруг услышал душераздирающий крик и увидел солдата на лошади, которая поднялась на дыбы и вот-вот должна была обрушиться на беззащитную женщину, распластавшуюся на земле.
3
Леонор не могла дышать. В легкие будто вонзались иглы, каждый вздох причинял страдания. Перед глазами все померкло… Солдат на лошади превратился в размытое пятно. Он что, спешился? Леонор казалось, что вокруг растекается густая как смола тьма.
Всего несколько минут назад Леонор вышла из «Гранд Отеля», где всю ночь напролет смеялась и танцевала. Уставшая, опьяненная, счастливая, она мечтала оказаться в своей постели в скромной комнатке на улице Месон-де-Паредес, которую делила с Пили. Весь день она проведет дома, прячась от солнца, пока не наступит вечер и не придет время готовиться к спектаклю.
– Стой! Куда прешь?! – внезапно раздался крик где-то над ее головой.
Солдат, сидевший верхом на лошади, пнул ее ногой в подбородок. А потом начал снимать с плеча ружье со штыком. Леонор почувствовала во рту металлический привкус крови. Нужно было что-то сказать в свою защиту, поклясться, что она не имеет никакого отношения к мятежу, но она могла лишь неразборчиво бормотать.
…Всадники застали их врасплох в начале улицы Майор… Леонор шла, опираясь на руку Пили, они продолжали, смеясь, говорить о Кандидо, о вечеринке в его номере. И вдруг увидели гражданскую гвардию и множество мужчин на баррикаде на улице Пресиадос. Время будто замерло. Уверенность, с которой они вышли на Пуэрта-дель-Соль, сменилась паникой. Оказавшись в самой толчее, они потеряли друг друга. Пили бросилась в сторону улицы Ареналь, хотя Леонор кричала, что туда нельзя, ведь столкновения возле дворца могли быть гораздо более ожесточенными. Но та не слышала ее, и Леонор осталась одна среди тех, кто сражался или бежал с поля боя. Оставаться здесь было опасно, и она побежала по улице Майор. Леонор думала, что сделала правильный выбор, но вдруг увидела приближающийся отряд солдат и свернула на улицу Миланесес. Рядом грохотали выстрелы и раздавались крики, но здесь было тихо. Леонор пошла по улице Эспехо, пытаясь отыскать дверь, за которой можно было бы укрыться. И тут перед ней возник солдат верхом на лошади. Его руки были в крови, а в глазах – Леонор умела читать во взглядах мужчин, – в глазах была растерянность. Она испугалась, когда солдат остановил ее, и не ошиблась, догадавшись, что ему нужно выплеснуть отчаяние, охватившее его из-за гибели товарищей или из-за поражения.
Несмотря на приказ остановиться, Леонор бросилась бежать. Всадник настиг ее, сбил с ног и, пришпорив лошадь, поднял ее на дыбы.
Внезапно откуда-то раздался крик:
– Оставь ее!
Леонор, лежа на земле, пыталась повернуться, будто, оказавшись спиной к солдату, сумела бы избежать смерти. Она пыталась ползти, а крик раздавался снова и снова:
– Я сказал, оставь ее!
Леонор не понимала, слышит ли она его на самом деле, или это лишь игра ее воображения.
– Кем ты себя возомнил, чтобы мне приказывать? – возмутился солдат.
К ним приближался какой-то человек. Он шел, заложив руки за спину, как обычный прохожий – или профессор, читающий лекцию. Леонор видела таких в салонах, куда ее приглашали.
От солдата пахло чем-то кислым, сапоги в стременах были выпачканы грязью. В руке он сжимал штык.
– Ты один из солдат Прима! – воскликнул он, обращаясь к незнакомцу. – Когда вы уже смиритесь с тем, что проиграли?
Спаситель Леонор остановился в паре метров от солдата так спокойно, будто никто не угрожал ему острым штыком. Леонор изо всех сил пыталась приподняться, но тело ее не слушалось. Улыбка, с которой странный прохожий смотрел на нее, казалась грустной. Это был вовсе не профессор, а молодой человек, возможно, ее ровесник – лет двадцати на вид; вопреки моде, у него не было ни бороды, ни усов, ни густых бакенбард; вьющиеся волосы были растрепаны, и больше всего он напоминал поэта-романтика, мечтателя. А это означало, что в схватке ему не победить. Леонор хотела крикнуть: «Уходи! Незачем и тебе тут погибать!»
– Если воюешь за правое дело, поражение не имеет значения, приятель. Рано или поздно мы победим, и ни ты, ни кто-то другой не сможет этому помешать, – проговорил он.
«Это храбрость или безумие?» – подумала Леонор. И вдруг незнакомец взмахнул рукой и швырнул в лицо солдату булыжник. Штык взлетел вверх, рассекая воздух. Леонор удалось отползти в сторону. Мужчины, сцепившись, упали на землю. Незнакомец разбил солдату нос, кровь залила лицо, искаженное яростным оскалом. Ему удалось разоружить солдата, отшвырнуть штык в сторону. Стоя над ним на коленях, прижимая его руки к брусчатке, юноша нанес ему удар головой в лицо. Леонор надеялась, что этого будет достаточно, чтобы солдат потерял сознание, но тот вывернулся, ударил юношу коленом в живот, и вот они уже поменялись местами. Подобно быку, обезумевшему от ударов пикадора, истекающий кровью солдат бил вслепую снова и снова. Юноша пытался защититься, но его шансы на победу таяли на глазах.
Леонор собрала остатки сил, понимая, что ей придется вмешаться. Иглы все глубже вонзались в легкие, из горла при каждом вздохе вырывался хрип. Боль наполняла все ее существо, но она заставляла себя оставаться в сознании. Нужно было продержаться еще немного…