Пламя ада

Очередная жалоба Ардериуса на королеву стихла при звуках фламенко в драматическом стиле сигирийя.
– Простые песни он возвысил до уровня оперного искусства… – проговорил кто-то за соседним столом.
Шумные посетители кафе почтительно умолкли при звуках голоса, который уносил их в иной мир. Грустное пение, сопровождаемое гитарными переборами, словно невидимой преградой отделило слушателей от повседневной суеты, они будто парили в прозрачном пузыре. Леонор подумала: вот настоящее искусство! Казалось, что все в кафе были охвачены одним и тем же чувством… все, кроме Кандидо Серры. Леонор испытала легкое раздражение, заметив, что он не сводит с нее восхищенного взгляда и улыбается, как тот, кто готов пасть ниц перед Девой Марией. Леонор попыталась отвлечься и наслаждаться музыкой, но ничего не вышло. Покорность, которую Кандидо проявлял с начала их знакомства, заставляла ее чувствовать себя неловко: она играла им, дарила ложную надежду лишь для того, чтобы, пользуясь его положением, посещать лучшие рестораны и пить дорогое шампанское.
  
Компания покинула кафе около трех часов ночи. Франсиско Ардериус сразу попрощался с ними, но остальным удалось уговорить Франконетти отправиться вместе с ними в «Гранд Отель де Парис», в номер Кандидо Серры. К ним присоединились и другие посетители кафе, соблазнившись возможностью продолжить веселье и еще послушать известного певца, а заодно увидеть интерьеры самой роскошной столичной гостиницы, находившейся на площади Пуэрта-дель-Соль.
В «Гранд Отеле» вино и шампанское продолжили литься рекой, заглушая дурное предчувствие, которое возникло у Леонор в кафе. Но она гнала его прочь, танцевала и смеялась, забравшись на кровать вместе с Пили, рядом с мужчинами, чьих имен даже не знала и которые считали, что им очень повезло, если удавалось подержать ее за талию во время танца. Благодаря Франконетти и его гитаристу номер Кандидо превратился в пещеру, где до рассвета поют и пляшут цыгане.
Начинало светать. Леонор вышла на балкон подышать свежим воздухом. Разгоряченная и немного пьяная, затянулась сигаретой. Внизу раскинулась площадь Пуэрта-дель-Соль. После того как здесь снесли несколько зданий, она стала намного просторнее; струя воды из фонтана в центре площади поднималась на высоту более тридцати метров. Тут и там по ней брели нищие и игроки, возвращаясь домой голодными и без гроша в кармане…
– У нас почти не было возможности поговорить. – Кандидо прислонился к перилам балкона рядом с Леонор.
Несмотря на бессонную ночь, он не выглядел ни уставшим, ни пьяным.
– Да мне и сказать особо нечего…
– Мне бы хотелось больше узнать о твоей жизни. Буду рад и тому немногому, что ты скажешь.
– Я дочь цирюльника и прачки, которая пела как ангел. Благодаря им я полюбила музыку, театр. А еще… – она зловеще понизила голос, – мне нравится держать бритву у чужой шеи!
Леонор беззаботно рассмеялась, зная, что Кандидо не мог долго сердиться на нее, когда слышал ее смех.
– В прошлый раз ты говорила, что твой отец был трактирщиком, а мать умерла при твоем рождении.
– А сегодня мне захотелось стать дочерью цирюльника и прачки-певицы!
Кандидо заметил грусть в ее глазах. Смущенная разоблачением, она перестала смеяться и обхватила себя руками, пытаясь укрыться от холодного предрассветного ветра. Возможно, именно загадочность Леонор и пленила Кандидо, а не только ее красота. Вдалеке что-то прогремело. «Раскат грома, предвестник грозы», – подумала Леонор.
– Я был бы рад прогуляться с тобой по парку, – негромко произнес Кандидо, стоя у нее за спиной. – Чтобы насладиться твоим обществом и при дневном свете.
Пили и Леонор вышли из «Гранд Отеля». Пили ухватилась за руку Леонор. Она едва держалась на ногах, мысли путались.
– Ну и как им после этого не говорить, что сурипанты ветреные?! Посмотри только, что ты творишь с бедным Серрой! На Кубу он вернется с пустым кошельком, не получив на память даже поцелуя…
– Он старик, Пили, я не собираюсь с ним целоваться. Да и зачем все усложнять? Мы ведь прекрасно проводим время, правда? А это, мне кажется, главное. Счастье и смех, как говорит Ардериус!
По улице Майор галопом промчались лошади. Девушки обернулись на шум… и увидели, что полицейские из гражданской гвардии начали стрелять по людям, столпившимся на другом конце площади. Одни падали замертво, окрашивая своей кровью мостовую, другие тащили откуда-то старую мебель и строили баррикады. Крики и шум сливались с раскатами грома, которые Леонор слышала, стоя на балконе. Грохот повторился, и она поняла, что это не гром, а канонада, и предвещала она не грозу, а ожесточенное уличное сражение.
 
2
 
Он приехал в Мадрид, чтобы спасать жизни… Вот что твердил он себе, вонзая штык в грудь солдата. Изо рта у солдата хлынула кровь, он потянулся к Мауро – не для того, чтобы продолжить бой, а от страха близкой смерти. Солдат был гораздо моложе него, возможно, ему не исполнилось еще и двадцати. Мауро подхватил его и осторожно, как младенца в колыбель, уложил на землю. Солдат дрожал и плакал. От кровопотери его тело холодело, широко раскрытые глаза уже не видели гладко выбритого лица юноши, который в схватке на улице Каньос-дель-Пераль сбил его с лошади и отобрал штык. Перед его взором расстилалась лишь пустота смерти.
«Все не так, как задумано». Произнес ли он эти слова вслух, или они лишь мелькнули в его голове? Мауро сам не знал: посреди захлестнувшего Мадрид хаоса трудно было отличить реальность от вымысла.
– Отступаем! Слышишь?! Хочешь, чтобы тебя убили? Нужно возвращаться на площадь Санто-Доминго!
Рикардо Муньис схватил его за руку и потащил за собой вверх по улице. Они будто поднимались на поверхность после глубокого погружения. Мауро постепенно начал слышать звуки – конское ржание, выстрелы. Подступало осознание происходящего: он убил солдата… мятежники проигрывают. На этой улице, где многие его товарищи испустили последний вздох, человеческая жизнь не стоила ломаного гроша. Мауро придется бросить их здесь, и некому будет закрыть им глаза. Некоторые еще цеплялись за жизнь, но им уже не помочь. Как тот убитый им солдат, они превратятся в цифры потерь, на сухом языке статистики описывающие ужас Мадрида, бьющегося в жестокой, неистовой агонии.
Мауро и Муньис перелезли на другую сторону баррикады на Санто-Доминго, сооруженной из мебели, ящиков, мешков с песком – люди тащили сюда все, что удавалось отыскать, лишь бы защититься от королевских солдат. Окна в окрестных домах были выбиты, стены изрешечены пулями. Отовсюду доносились крики мирных жителей, напуганных и измученных войной – необъявленной, но уже несколько месяцев бушующей в стране и время от времени разгорающейся с новой силой.
– Им не удалось захватить даже казармы Сан-Хиль, – проговорил Муньис, потом крикнул, чтобы дали еще патронов, и стал возиться с ружьем.
«Прим и свобода!» – выкрикивали мятежники, забрасывая солдат камнями, так как оружия не хватало.
– А казармы на Горе? – спросил Мауро.
– Пока неизвестно, но, если они не перейдут на нашу сторону, мы пропали.
К баррикаде подобрался какой-то старик. Судя по одежде, это был буржуа, торговец или один из либеральных интеллектуалов-конспираторов Атенео, ставшего площадкой для публичных дискуссий. Мауро знал далеко не всех, кто участвовал в восстании. Старик сообщил Муньису, что на Пуэрта-дель-Соль собралось больше тысячи человек. Студенты, рабочие и простые граждане вышли на улицы и оказали сопротивление гражданской гвардии, но многие генералы, вроде Серрано и Савалы, остались верны королеве.
  
– На Пуэрта-дель-Соль долго не продержатся, если не придет помощь. Они там сражаются палками и охотничьими ружьями.
Муньис угрюмо молчал. Он был соратником Прима, его близким другом. За тот месяц, пока в подполье шла подготовка к сражению, он почти поверил, что теперь, после стольких попыток, Бурбонов наконец удастся изгнать из Испании… Но реальность заставила его вернуться на землю. На его лице промелькнуло выражение отчаяния.