Ювелиръ. 1811. Москва (СИ)

В сарае было холодно и тихо. «Аврора» стояла на своем месте. После роскошного убранства ростопчинского дома она казалась невзрачной, потемневшее дерево, матовый металл кожухов, следы масла на раме насоса, насосная станция на задней части. Но в этой простоте и заключалось спасение. Машине не нужно было доказывать свою «русскость» или верность престолу, она просто ехала.
Я разложил на верстаке бумагу, прижал края угольником и линейкой. Рядом легли циркуль, карандаши и тонкая стальная рейка. Появился ученик. Он тихо затворил за собой двери и кинулся разжигать печь. Все же умница он у меня. Пока я освобождал пространство для работы, появился Мирон с Кулибиным. Они встали возле печи. Старик грел руки, а Мирон помогал Прошке.
  
Начинать с наброска общего вида было бы ошибкой. Хочется вычертить хищный контур ствола, приклад и линию прицела, чтобы глаз радовался готовой винтовке. Однако серьезное оружие рождается иначе. Имея на руках гору эскизов, я сосредоточился на детализации узлов — фундаменте будущего прототипа. Любая система начинается с перечня жестких требований, которые не позволят внешней эстетике загубить дело.
Редуктор, пусть пока и грубый, уже лежал на верстаке. Был и насос, способный оживить баллоны без магических ритуалов. Соединения я довел до того состояния, когда ими можно было пользоваться, соблюдая дисциплину и чистоту. Настало время свести разрозненные детали в единую систему.
От термина «снайперская» я сознательно отказался, ведь эти материалы пойдут в дело для других мастеров. Вверху листа размашисто вывел: «Точная пневматическая винтовка для обученного стрелка».
Эта формулировка сразу лишала вещь статуса забавы или барской диковинки. У оружия появлялся конкретный адресат, оружие для профессионала, прошедшего отбор и имеющий выучку.
На первом листе я набросал состав комплекса: сама винтовка, съемный баллон, редуктор, насос, комплект для чистки и запасные части. Отдельными пунктами шли книга проб и регламент допуска. Запрет на самостоятельную разборку без мастера я выделил особо. В моем времени это назвали бы эксплуатационной дисциплиной.
Второй лист заняла общая компоновка. Вместо чертежа с размерами — скелет: ось ствола, точка крепления баллона, баланс, положение щеки стрелка. Пневматика высокого давления коварна. Оружие легко превратить в тяжелую на нос обузу, которая подведет после первой же тряски в санях. Стрелок должен получить вещь, которую можно уважать, а не оберегать подобно хрупкому фарфору. Дорогу обязана пережить даже самая тонкая техника.
Особый лист я отвел под чертеж ствола. Здесь Кулибину предстояло проявить все свое мастерство. Я требовал от него идеальной прямоты канала и надежного крепления, оставив за скобками парадный блеск и излишнее воронение. Плохо посаженный ствол превращает лучший в мире редуктор в дорогостоящую ложь. Задачи для Ивана Петровича я формулировал как инженерные вызовы: исключить боковой уход, усилить точки удара и предусмотреть возможность разборки без повреждений. Старик впоследствии ценил такое пространство для маневра.
Третий лист занял узел сопряжения баллона и редуктора. Соединение должно быть таким, чтобы стрелок при всем желании не мог ввинтить его косо. Защита от грязи, визуальный контроль посадки — все должно быть простым и надежным. Рядом я оставил пометку для Прошки: расписать порядок сборки через конкретные действия. Мальчишка уже научился видеть в мелком соре предвестника большой поломки.
Проектирование ложи далось тяжело. Мои ювелирные привычки диктовали тягу к изяществу, но здесь будут и сырость, и грязные рукавицы, и ружейный ремень. Приклад — для стабильного упора, шейка — с запасом прочности, и никакой резьбы, собирающей грязь. Если на ложе и появится клеймо мастерской, то скромным знаком в положенном месте.
Оптику и прицельные приспособления я закрепил за собой. Здесь не было места чужим задачам. Открытый прицел доводится быстро, диоптр требует терпения, а линзы —фанатизма. Создать в текущих условиях «чудо-трубу» из будущего невозможно, но можно добиться чистоты стекла, надежного крепления и достаточного поля зрения. Именно прицел превращает хорошую пневматическую игрушку в инструмент для дальнего, выстрела. Сначала я сделаю это своими руками.
Спусковой механизм я обозначил контурно. Главное требование — предсказуемость. Оружие, палящее от толчка в телеге, — это не инструмент. Кулибин проверит надежность, я — чистоту хода, Мирон — стабильность параметров при испытаниях.
Книга проб стала венцом системы. Я слишком хорошо знал, как быстро мастерские начинают лгать. У одного манжета держала «вроде лучше», другой «кажется, вчера» менял клапан. Без учета истина расплывается. Мирон получил работу вести реестр узлов, фиксировать причины снятия деталей и условия каждого теста. В будущем такие юноши назовут себя инженерами.
Прошке досталась ответственность за чистоту и повторяемость сборки. Его время беготни за свечами и подачи инструментов закончилось. Теперь мальчишка отвечал за порядок, какая деталь затянута, какая проверена, где лежит промасленная кожа, а где —ветошь.
Кулибин же стал моим щитом. Прочность ложи, защита соединений, возможность ремонта в полевых условиях без специального инструмента — старик смотрел на вещь, заранее видя в ней будущую поломку.
Красивый рисунок может оказаться бесполезным, но здесь каждая деталь тянула за собой следующую. Есть насос — возможна работа с баллонами. Есть редуктор — выстрел становится повторяемым. Нужна ложа, которая не собьет линию ствола. Нужен прицел, превращающий механизм в оружие. Нужен стрелок и правила его работы.
Наконец ко мне пришла уверенность в том, что винтовка соберется.
Во дворе конюх переругивался с лошадью, из дома тянуло ароматом свежего хлеба. «Аврора» стояла рядом, слишком лакомый кусок для таких, как Ростопчин. Вокруг нее уже роились слухи, а теперь к ним добавится и винтовка.
Москва становилась тесновата для этой затеи.
Нужно выждать совсем немного: довести чертежи до ума, запустить книгу проб. Самое главное, дождаться Ивана, забрать его и немедленно уходить в Архангельское, под крыло Юсупова. Раз Ростопчин решил купить «Аврору», значит, пора сматывать удочки.
  
Глава 21
 
Впервые за долгое время оказавшись без дела, я сидел у окна в гостиной.
Сложенный лист с завтрашними планами мозолил глаза на столике. Пару раз я даже брался за ручку, собираясь перекроить расписание.
Сумерки постепенно затапливали двор Якунчикова. У сараев осел серый снег, а возле конюшни блестела сделанная лошадьми дорожка. Дневная капель к вечеру снова схватилась крепким льдом. Возле ворот сторож переминался с ноги на ногу, пряча лицо в поднятый воротник. Из глубины двора тянуло дымом.
Натопленные печи немного разморили. Где-то вдалеке скрипнула половица, прошелестела юбками горничная. Особняк погружался в полумрак. Подобные дома никогда не останавливают свою жизнь; просто кипучая деятельность уходит вглубь, к кухне и кладовым.
В темном стекле отражалась комната: край стола, отблеск свечей и расписание на завтра. Собственное лицо в отражении выдавало возраст. Молодые черты заставляли окружающих ждать порывов, горячности. Но внутри скрывался прожженный прагматик, давно усвоивший простое правило — реальная опасность подкрадывается молча.
  
Тихий скрип двери заставил обернуться.
На пороге гостиной возникла Татьяна с накрытым белой салфеткой подносом. Мелькнувшая за ее спиной горничная исчезла в коридоре от одного властного поворота хозяйской головы.
Я встал согласно этикету. Сидеть перед дамой непозволительно, особенно когда она лично подает угощение.
— Татьяна Лукьяновна.
Я протянул руки, инстинктивно желая помочь.
— Благодарю вас, Григорий Пантелеевич. Я донесу.
Она опустила поднос на столик, чашки звякнули. Кажется, пальцы все же дрожали от напряжения. Татьяна поправила блюдце, сдвинула сахарницу и сделала вид, будто все идет по плану.