Ювелиръ. 1811. Москва (СИ)

Угощение выглядело богато: чайник, пара чашек, вишневое варенье в розеточке, яблочная пастила и медовые пряники. Хороший московский дом никогда не оставит гостя за пустым столом.
— Матушка спрашивала, изволили ли вы пить чай, — произнесла Татьяна. — Я решила сама проверить.
— Матушке мое почтение. И вам спасибо.
— Если позволите, составлю вам компанию. Отец занят с приказчиком, матушка уже отдыхает. Сидеть у самовара в одиночестве тоскливо.
  
Прозвучало это как-то по-светски, как приличный повод.
— Разумеется, — ответил я. — Буду рад вашему обществу.
Собственный голос меня выдал, слишком торопливо ответил.
Татьяна эту поспешность уловила. Секундная заминка ее руки над чайником и они запорхали над столом. Полился кипяток. Сначала мне, потом себе. Чашку она поставила ближе к моему краю. Придвинула сладости. Все делалось с таким подтекстом, который позволял женщине проявить заботу, оставляя мужчину без повода счесть ее навязчивой.
Я отодвинул для нее кресло.
Она заняла место чуть сбоку, поближе к свету свечей. Столик служил отличной демаркационной линией. За надежным щитом из блюдец и варенья пряталось смущение.
Опустившись обратно на стул, я сделал глоток.
Чай оказался на редкость крепким и терпким. В доме Якунчикова умели заваривать лист на совесть, сохраняя вкус. Желудок тут же возмущенно сжался, напомнив, что со всеми этими делами я совершенно забыл об ужине.
Татьяна не упустила этот момент, чуть улыбнулась.
Я хмыкнул, отправляя в рот пряник.
За окном скрипнули петли ворот. Крик сторожа слышался фоном, кто-то ответил из темноты, и двор снова погрузился в оцепенение.
Татьяна вполне могла ограничиться приказом горничной, но вместо этого хозяйская дочь сидела рядом поздним вечером, вцепившись в чашку так, словно в ней плескалась судьба всей Российской империи.
— У графа Ростопчина вас приняли хорошо? — спросила девушка.
Безобидный вопрос. Я посмотрел на нее поверх чашки. Прошло несколько дней, а она только сейчас задала вопрос. Любопытство?
— Хорошо, — кивнул я. — На редкость хорошо.
Татьяна подняла глаза.
— Судя по вашему виду, спокойствия вам это не прибавило.
— Вы очень проницательны.
— Значит, мои опасения были ненапрасны?
— Абсолютно.
Она нахмурилась.
— Я корила себя за лишнюю откровенность утром.
— Зря.
— В нашем положении легко переступить черту. Отец принимает вас как дорогого гостя. Вы человек иного круга. Мое вмешательство выглядело неуместным.
— Вы предупредили меня об особенностях города, в котором выросли. Подобная помощь бесценна.
— Тем не менее, моя дерзость не давала мне покоя.
Вот как? Она раз за разом прокручивала в голове наш разговор, выискивая собственные ошибки.
— Я искренне благодарен за вашу смелость, — серьезно произнес я.
Татьяна слегка поморщилась.
— Оставьте эти слова для гусар. Женщине в доме полагаются иные добродетели.
— Например?
— Присмотр. Разумеется, если позволите так выразиться. Нужно вовремя замечать сквозняки, вранье прислуги, усталость отца за бумагами или голод гостя. Упустишь эти нити из рук — и дом моментально пойдет трещинами.
Внезапно мне стало физически стыдно за свой прежний, поверхностный ярлык «холодной девицы». Холодность — слишком удобное оправдание.
— С моим появлением в вашем особняке количество сквозняков явно превысило разумные пределы, — заметил я.
— Бросьте, с вашим приездом стало интереснее, отец будто ожил, стал живее.
Тень искренней улыбки коснулась ее губ. Я поймал себя на остром желании увидеть ее снова.
Отвлекаясь, я снова потянулся за медовым пряником. Плотное тесто отдавало ароматом специй.
— Встреча с графом Ростопчиным выжала из вас все соки?
— Есть такое.
Я на секунду задумался, подбирая формулировку, способную избавить ее от лишних переживаний.
— Все из-за изощренной риторики. Граф мастерски сплетает слова. Приходится долго распутывать клубок, отделяя безобидные просьбы от предложений, больше похожих на удавку.
Грозная метафора ее не испугала. Она сделала маленький глоток чая.
— Видимо он имеет на вас виды.
— У всех есть свои интересы.
— А у вас?
О как. А она умеет плести кружева не хуже Ростопчина. Но с другой стороны, в кабинетах меня пытали о лояльности и чертежах. А Татьяна просто спросила о моих личных желаниях.
Я окинул взглядом расписание и вишневое варенье, ловящее блики свечей.
— Прямо сейчас? — уточнил я.
— Именно.
— Допить этот превосходный чай. Посидеть в приятной компании красивой девушки. И насладиться вечером вдали ото всех интриг.
Она опустила глаза, и вновь улыбнулась. Ее щечки слегка зарделись.
— В таком случае, позвольте долить, — произнесла она.
Рука с чайником двигалась уверенно, темная струя напитка юркнула на дно чашки.
Я обхватил горячий фарфор обеими ладонями, пряча в этом простом жесте легкую растерянность.
Вишневое варенье насытило напиток терпкой сладостью, яблочный дух источала пастила. За окном двор окончательно провалился в темноту.
Вся прежняя суетливость испарилась. Изначальное напряжение Татьяны сошло на нет. Руки двигались спокойнее.
Взгляд Татьяны соскользнул на мои пальцы.
Заметил я это с опозданием: просто в какой-то момент фокус ее внимания сместился с фарфора на мои кисти. На мелкие царапины, въевшуюся под ноготь темную полоску, след старого ожога сбоку на большом пальце, даже не помню откуда он. Рабочие руки черта с два превратишь в барские, хоть трижды оттирай их.
— У вас опять сбиты пальцы, — произнесла она.
Прозвучало это на удивление строго.
— Издержки ювелирного ремесла.
— Болит?
— Случается. Особенно когда на них обращают внимание.
Решив, что сболтнула лишнего, она тут же отвела взгляд. Впрочем, прятаться за молчанием Татьяна передумала быстро.
— Прошка говорил, что сегодня вы корпели в основном над бумагами.
— Бумага калечит руки похлеще иного резца.
— Серьезно?
— Стоит допустить ошибку в чертежах, и впоследствии железо запорет всю работу целиком.
Татьяна пыталась вникнуть в суть. Ее выдавало само умение слушать.
— Отец утверждает, вы изучаете любую вещь подобно приказчику, уткнувшемуся в ведомость, — заметила она. — Постоянно ищете подвох.
— Лукьян Прохорович наносит мне жестокое оскорбление таким сравнением.
Я улыбнулся, заставляя ее ответить тем же.
— Напротив, это была похвала. Его лучшие приказчики смотрят именно так.
— В таком случае комплимент принят.
Ее тон смягчился.
— Буквально минуту назад вы точно так же изучали чашку.
— Чашку?
— Именно. Обычный гость просто отпил бы чаю. Вы же сперва покрутили фарфор в руках.
Взгляд снова вернулся к посуде. Тонкий фарфор с голубой каймой по краю, лишенный пошлой позолоты. Довольно добротная работа созданная для долгого, аккуратного использования каждый день.
— Отличная работа, — пояснил я. — Вес малый, при этом хрупкостью тут и не пахнет. Ободок выведен идеально, губу не режет. Роспись дополняет форму, Мастер знал свое дело.
Подняв свою чашку, Татьяна уставилась на нее совершенно другим взглядом.
— Мне всегда казалось, ювелира интересует золото и бриллианты.
— Мастер всегда оценивает конструкцию.
— Даже так?
— Да. Кривая посадка уничтожает красоту. Камень может стоить целое состояние, сверкать чистейшим огнем. Но стоит закрепить его вкривь и вкось — пиши пропало. Начнется конфликт с оправой, крапаны станут рвать ткань, или кольцо будет резать палец. В итоге ценник сохранится, сама же вещь превратится в мертвый груз.
Чашка медленно опустилась на блюдце.
— Разве неодушевленное может умереть?
  
— Еще как. Валяется в шкатулке эдакое состояние, надевать его нет никакого желания. Окружающие могут захлебываться от восторга, пока сама хозяйка стабильно выбирает штуковину попроще да поудобнее.