Ювелиръ. 1811. Москва (СИ)
— Я и не думал спорить, — заметил я.
Ростопчин удивленно вскинул брови:
— Совсем?
— Человек без веры и злобы долго не продержится. Однако и голодному фанатику далеко не уйти. От одной только ненависти к Бонапарту лошадь овса не получит, а раненому от патриотической речи в лазарете легче не станет.
В камине с треском лопнуло полено. За дверью прошелестели шаги слуги и затихли в глубине коридора.
— У нас есть средства. Люди, земли, купеческие капиталы. Здесь дела вершатся без петербургского бумагомарания.
— Я уже оценил это. Купец Якунчиков споро ведет дела.
— Якунчиков — это только одна усадьба. Москва — нечто большее. Работайте здесь.
Предложение прозвучало просто. Кажется, именно к этому он и подводил после отказа в продаже «Авроры». Ох уж эти графья, кружат-кружат.
— Я и так работаю здесь, пока того требует нужда.
— Не так. Создайте московскую мастерскую. Я помогу.
— В чем именно?
— В предоставлении помещений. В связях с заказчиками. Даже в управлении слухами, если понадобится обелить ваше имя. Купцы обеспечат приток денег, дворяне — престиж. Литейщики, кузнецы, часовщики — лучшие мастера будут перед вами. И не придется воевать с мелкими чиновниками.
Хитер граф, не отнимешь. Ловушка была расставлена хитро. Опасно принимать такое предложение, но и отвергнуть его с ходу — сродни оскорблению. Умных людей покупают тем, что подсовывают человеку то, в чем он нуждается.
— Какой ценой? — спросил я прямо.
Ростопчин даже не подумал юлить.
— Оставьте петербургские кружки.
— Кружки? Я не принадлежу ни к одному из них.
— Не юлите.
— Скажу по-другому: я не намерен менять одну зависимость на другую.
— Я предлагаю опору.
— Защита и деньги — это и есть золотые цепи, граф.
Моя прямота его не задела, в глазах промелькнуло одобрение.
— Быстро соображаете.
Я промолчал.
— Тогда представьте и другое. Оставаясь при Сперанском и Великой княжне, вы обрекаете себя на вечную настороженность Москвы. Но стоит городу признать вас своим мастером, как дела пойдут намного легче.
— Легче для кого?
— Для вас. И для общего блага.
Разговор приобрел жесткую тональность. Покупать машину он передумал, ровно как и засыпать меня обещаниями. Ростопчин искал уязвимость в виде тщеславия и амбиций.
— Вы много умеете, — произнес он. — И, пожалуй, слишком много знаете для человека, который избегает прямо выбирать сторону.
А вот и первый по-настоящему прицельный выстрел.
Я конечно мог бы ответить резко, напомнить, что у него самого сторон больше, чем у игральной кости. Что «Москва» в его устах подозрительно часто означает его личный круг. Что вера без материальной базы будет сотрясением воздуха. Но это была бы минутная победа, сулящая долгие проблемы.
Я выбрал скучную правду:
— Моя сторона — дело, которое сделает Империю сильнее.
— Этого недостаточно.
— А как по мне — вполне.
Ростопчин откинулся на спинку кресла. Возникший в дверях слуга доложил, что Екатерина Петровна интересуется, не желают ли господа свежего чая. Я заметил, что остервенело сжимаю набалдашник трости, и заставил себя расслабить пальцы.
Хозяйка дома вошла. Появился свежий чай и сладости. Она заботливо поинтересовалась моим самочувствием.
— Благодарю вас, сударыня. Я в полном порядке.
— Не буду вам мешать.
Она мягко улыбнулась. Ростопчин проводил ее взглядом, полным признательности. В этом доме каждый исполнял свою роль. Даже паузы подавали точно в срок.
Когда за ней закрылась дверь, напряжение спало. Ростопчин неторопливо поднял чашку.
— Я не требую ответа немедленно.
Давление исчезло, но от темы он не отказался.
— Я обдумаю ваши слова, — произнес я. — В этом есть рациональное зерно.
— Рад слышать. Я умею ждать.
Эта фраза мне не понравилась. Я поднялся.
— Благодарю за прием, граф.
Ростопчин встал следом.
— Приятно было побеседовать. Познавательный вышел разговор.
— Согласен.
— Надеюсь, не последний.
Мы обменялись поклонами. Вроде бы разговор получился вполне сносным, отказ получен, мосты не сожжены. Однако, выходя из гостиной, я кожей чувствовал, что Ростопчин не отступился.
На крыльце воздух ударил в лицо освежая голову. За тяжелыми дверями остался скользкий граф. А здесь ранний март расставил все по местам.
У дороги чернел подтаявший снег. Под копытами лошадей хлюпала бурая каша, а водостоки к вечеру вновь схватывались ледяной коркой. Зима, хоть и цеплялась за тенистые углы дворов, явно теряла власть.
Нынешняя Москва напоминала эту предвесеннюю распутицу. Снаружи — морозный фасад и родовитые фамилии, а внутри уже тронулось, пошло тяжелыми пластами грязное движение. Скоро все поплывет: и дороги, и репутации.
Фигнер зстоял у экипажа. Давыдов, стоя чуть поодаль, вполголоса распекал кого-то из своих. Стоило мне показаться на ступенях, как оба синхронно вскинули головы, оценивая мой вид. Жив, цел, во взгляде нет злости — значит, дуэльные пистолеты не потребуются.
— Чего хотел граф? — спросил Давыдов сразу как я подошел к карете.
— «Аврору».
Денис на секунду запнулся, не сразу сообразив, о чем речь.
— Самобеглую каляску?
— Ее самую.
Давыдов сочно выругался.
— Торговался?
— Сперва предложил выкупить. Получив отказ, заговорил о создании московского образца или мастерской, если я правильно понял.
Фигнер хранил молчание. Он терпеть не мог уличных расспросов под прицелом чужих окон. Распахнув дверцу экипажа, он помог мне сесть и устроился напротив. Давыдов остался со своими людьми, дверца захлопнулась. Особняк Ростопчина медленно поплыл назад за мутным стеклом.
Некоторое время в карете было тихо. Нужно было переплавить сумбурную встречу в выводы. Ростопчин действовал тонко, вед он не угрожал ничего толком не обещал. Он искушал возможностями, от которых не в силах отказаться человек дела. Дворы, станки, обученные руки, защита от столичных козней и доступ к московской мошне. Все что превращает смелую идею в готовый проект. Соблазнительно? А то!
— Он намерен втянуть вас в свой круг, — нарушил молчание Фигнер, когда я вкратце рассказал ему наш разговор.
— Да, возможно, я бы на его месте тоже так поступил.
— Он действует не нахрапом.
Фигнер отвернулся к окну, за которым мелькали серые сугробы.
— Граф опасен не тем, что заберет механизм, — произнес Фигнер после долгой паузы. — Железо можно спрятать или разобрать. Страшнее, если он перекупит людей.
Это кого? Якунчикова? Или Кулибина. Последнего не возможно купить, это титан, которому никакие коврижки не нужны.
Я вздохнул.
— Он просто начал прощупывать почву.
— Значит, «Аврору» нужно оберегать пуще прежнего. Увеличить охрану. Меньше лишних слов, больше дела.
Я невольно усмехнулся:
— Меньше слов? В Москве?
— Попытка — не пытка.
Мы замолчали. Я не думаю, что граф дойдет до банальной кражи машины, это уж совсем абсурдно.
Добравшись до подворья Якунчикова, Фигнер сжато поведал итоги разговора.
Давыдов сплюнул в талый снег и жестом подозвал старшего охраны. Распоряжения посыпались как из рога изобилия: лишних к сараю не подпускать, конюхам и дворне ошиваться рядом запретить под страхом порки.
Я вошел в дом, чтобы переодеться. Сюртук, накрахмаленный жилет и перчатки, все эти душные слои светского этикета, отправились на спинку стула. Рабочая куртка легла на плечи. В ней исчезала нужда казаться вежливым; оставалось чистое действие, которого так требовал разум. Когда в мыслях становится слишком тесно от чужих интриг, лучшее лекарство — занять руки.
От одежды еще веяло отзвуками разговора: Москва, Сперанский, государственная польза… Достали эти интриги. Каждое слово Ростопчина, произнесенное вроде бы вскользь, липло к коже. Но рабочая куртка пахла иначе, маслом и угольной пылью.
Во дворе было оживленно. Вместо снежного хруста под сапогами раздавалось чавканье мокрой земли и легкий треск ледяной корки.