Ювелиръ. 1811. Москва (СИ)

Меня провели в гостиную. Обстановка была функциональной и дорогой: шкафы, забитые книгами, добротная мебель со следами активного использования. На каминной полке тикали массивные часы. У стены я заметил огромную карту Европы. Виднелись затертые края и мелкие пометки на полях, явно рабочий инструмент.
Едва я собрался рассмотреть пометки, в гостиную бесшумно вошла хозяйка. Екатерина Петровна Ростопчина несла себя с достоинством. Эта женщина привыкла управлять огромным механизмом большого дома.
  
— Барон, граф скоро будет. Прошу вас, располагайтесь. Надеюсь, дорога не была слишком утомительной?
— Благодарю, вполне сносно.
Она взглянула на меня с мягким участием.
— Как ваша рана? Все еще беспокоит?
— Уже лучше, спасибо.
Жестом она указала на глубокое кресло. Умная женщина. С такими нужно держать ухо востро: пока граф работает словом, его жена создает среду, в которой человек незаметно для себя расслабляет плечи. Татьяна оказалась права — здесь принимали слишком хорошо.
Ростопчин вошел через несколько минут. Передо мной был уже не тот паяц, что блистал на балу.
— Признателен, что нашли время, Григорий Пантелеевич.
— Благодарю за приглашение, Федор Васильевич.
Екатерина Петровна убедилась, что чай подан, обменялась с мужем коротким, информативным взглядом и удалилась. Граф сел напротив, подчеркивая, что это будет дружеская беседа, никакой официальщины.
— Клуб — не самое удачное место для серьезного разговора, — начал он.
— Согласен. Избыток свидетелей.
— Именно. А дело у меня к вам приватное.
Я выжидательно замолчал. Ростопчин перевел взгляд на карту. Он будто размышлял о том, стоит ли начать с главного или надо заходить издалека.
— Следите за новостями из Европы?
— Только если есть время.
— Мир трещит по швам. Бонапарт перекраивает границы, как старый портной, — бесцеремонно и грубо. Ольденбург, торговая блокада… Договоры для него ничего не стоят. Пока мы пишем ноты, он передвигает полки.
Эко его занесло. Видимо, решил все же начать издалека. Ладно, поиграем в ваши игры, граф.
— Войны вряд ли избежать.
Граф посмотрел на меня с интересом.
— Знаете, на балу вы вызвали у меня раздражение.
О как. Зато честно.
— Не хочу казаться грубым, но это было взаимно.
Ростопчин задорно рассмеялся. Он пододвинул к себе чашку и отхлебнул чай.
— Москва чует грозу. Купцы считают убытки, дворяне негодуют, военные в ожидании, каждый тянет одеяло на себя. А тут еще вы со своим чудом.
Я поставил чашку. Ростопчин подводил к главному.
— Вы говорите об «Авроре»?
— О ней, да. О ней судачат все. И те, кто видел, множат слухи; и те, кто не видел — приумножая слухи.
Для Ростопчина сплетни были материалом, из которого он лепил общественное мнение. Профессиональный манипулятор понимал силу символа. «Летящая Аврора» с ее эмблемой был политическим инструментом.
— Машина еще требует доводки. Испытания холодом, грязью, длительными переходами… Это не аттракцион, — отрезал я.
— Я и не смотрю на нее как на игрушку.
Я машинально глянул на дверь. Ростопчин перехватил мой взгляд.
— Не беспокойтесь. Все, что я захочу обнародовать, я сделаю без помощи подслушивающих слуг.
В комнате как будто похолодало.
— Машина русская? — спросил он вдруг.
— Русские руки, русские головы. Кулибин, Черепановы, Екатерина Павловна с ее связями и ресурсами.
— И вы.
— И я.
Граф видел как «Аврора» вписывается в имперский миф.
— Она под покровительством великой княжны, — напомнил я.
— Сильный покровитель, не спорю. Но из-за этого Москва воспринимает ее как «тверскую диковинку». Чужую. Если вещь может служить России, она не должна принадлежать одному кругу.
Мы подошли к главному, как мне видится.
— Вы хотите участвовать в проекте? — спросил я напрямую.
Ростопчин не ответил сразу. Я видел, как он примеряет следующий ход, словно ювелир, оценивающий чистоту камня перед первой огранкой. Он еще несколько минут рассуждал о московских слухах: о «чертовой пружине» внутри машины, о «немецких хитростях». Он не смеялся над глупостью толпы, он уважал ее как стихийную силу, которой нужно уметь управлять.
Я не перебивал и ждал пока он перейдет к сути. Ростопчин не разочаровал.
— Сколько стоит ваша машина?
Я медленно поставил чашку на столик.
Вот так, Толя, прямо в лоб. Без экивоков.
Граф смотрел в упор. Если бы речь шла о поставке стали или партии драгоценных камней, я бы оценил такую конкретику. Но «Аврора» давно переросла статус товара.
— Сейчас она не продается, — нехотя ответил я.
  
Глава 20
 
Я не хотел настраивать его против себя, но другого ответа я ему не мог дать.
Ростопчин даже не дрогнул. Его чашка опустилась на блюдце, да рука соскользнула с подлокотника.
— Назовите сумму.
— Дело не в деньгах.
— Сумма может быть внушительной.
— Охотно верю.
— Тогда что?
Я еле сдержал вздох. Не хотелось отталкивать интерес графа, ведь он мог испортить репутацию «Авроры», судя по тому, что я о нем знаю. С другой стороны, впереди война. Его мнение не столь важно.
— Механизм связан не только со мной, — ответил я. — В «Аврору» вложен труд Кулибина. В работе участвуют многие мастера. Но дело даже не в этом. «Аврора» имеет покровительство…
Ростопчин прищурился.
— Великая княжна.
Имя Екатерины Павловны он вбросил, будто проверяя реакцию.
— Да.
Граф вновь коснулся чашки, но пить не стал.
— И все? Кулибин, мастера и покровительство?
— Самое главное — сырость конструкции. «Аврора» пока не предназначена для того, чтобы перегнать ее в другой двор и велеть кучеру катать гостей. Это опытный образец, требующий ухода. Стоит ей развалиться на первой же кочке, назначат виновных. По Москве пойдет гулять слава о том, что Саламандра мастерит хлипкие игрушки.
Ростопчин не перебивал, он будто лишь изучал меня, как диковинный прибор.
— Вы боитесь дурных слухов?
— Скорее, спешки.
— Понимаю.
Граф задумчиво постучал пальцем по подлокотнику. Я чуть расслабился, вроде удалось сгладить отказ.
— А ведь вы, Григорий Пантелеевич, пропитались петербургским духом. Москва — не Петербург. Здесь смотрят сперва на человека, а уж после — на его бумаги.
Я приподнял бровь, не понимая к чему он клонит.
— Михаил Михайлович большой любитель порядка, — произнес он. — Этого у него не отнять. Да только у Сперанского Россия выходит гладкой на бумаге. Люди превращаются в строки, дела — в столбцы, каждый сверчок знает свой шесток. Будто не живая страна, а немецкая контора.
Я хранил молчание. Капкан захлопнулся: начнешь защищать Сперанского — запишут в «его люди». Согласишься — признаешь, что от покровителей можно откусывать по кускам.
— Вы не согласны? — дожал Ростопчин.
— Не имею привычки судить о людях.
— Осторожно.
Я слегка повел плечом.
— Вы ведь с ним связаны.
— Он поддерживал проекты, которые находил полезными для государства.
— А вам лично?
— И мне тоже.
— Стало быть, есть долг?
— Не припомню, чтобы я был ему должен.
Ростопчин едва заметно усмехнулся.
— В Москве к Сперанскому доверия нет. Его ставленники обожают поучать, как нам жить, а у нас этого терпеть не могут. Русского человека в рамки не втиснешь.
— Не втиснешь, — подтвердил я.
— А они пытаются.
  
Граф задержал на мне взгляд, затем переключился на карту Европы, висевшую на стене.
— России нужны и мастера, и арсеналы. Но война — это не только железо.
— Разумеется.
— Русский человек выстоит, пока верит в Бога, в Государя. Пока ненавидит врага всей душой.
В голосе графа прорезалась страсть. Он говорил как человек, которому важно быть услышанным.